До сих пор перед глазами ее белое, как лепесток лилии, лицо. Я бы не назвал Элину красивой. Нет. Видел и красивее. Но ее миловидность подкупала своей невинностью и простотой. А широко распахнутый взгляд беспокойных глаз в сочетание с обрамляющими все лицо черными кудряшками делали ее похожей на пятилетнюю крошку, чьи тонкие черты лица трогали до слез. Вот только не в нашей с ней ситуации.

Сейчас, пытаясь выкинуть из головы въевшийся образ маленькой девочки, я все больше недоумевал, что могло быть общего у этой тихони с моим отцом. И чем больше об этом думал, тем тошнотворнее становилось на душе. В голове не укладывалось, что какая-то малолетка могла по-настоящему испытывать чувства к отцу. И дело было не в том, что отец был плох собой или не достоин. Нет. Просто разница в двадцать пять лет говорила сама за себя. О какой любви могла идти речь? Мое и без того твердое убеждение, что любви нет, укоренилось во мне с новой силой. Я-то, в отличие от отца, не был до беспамятства влюблен и мог соображать трезво и рассудительно. Я понимал, что здесь не пахло любовью. За ангельской внешностью и глазами ребенка скрывалась охотница. Запудрив отцу мозги своей псевдолюбовью, эта вертихвостка надеялась обеспечить себе достойное будущее. Другого разумного объяснения я не находил. Отец же в силу своей влюбленности, не видел очевидного, продолжая верить в то, что Элина — его судьба. Он купился на ее молодость. Вот только я не мог позволить ему обжечься. Мне была невыносима мысль, что однажды эта тихоня причинит боль самому дорогому мне человеку. Поживится за наш счет и уйдет, променяв его на более молодое тело с не менее толстым кошельком. А я знал, что именно так оно и будет. Вот только девочка просчиталась, не на того нарвалась. Я поговорю с отцом, достучусь до его трезвого рассудка, а если нет, то сам вправлю ей мозги. Или она оставит нас в покое, или я не оставлю в покое ее. Третьего варианта не дано. Будет бежать отсюда, спасаясь бегством. И обратного пути уже не будет.

***

Не изменяя своей привычке входить к отцу без стука, я распахнул дверь его спальни и вошел. Огляделся по сторонам, отмечая перемены. Никогда прежде в этой комнате ничего не менялось, кажется, я знал ее наизусть: каждый уголок, каждую вещь, лежащую на своем месте, каждую пылинку. А тут спустя столько лет такое перевоплощение. Комнату было не узнать. Новые стены, мебель, занавески, люстра делали комнату, похожей на королевские покои. В спальне стало слишком светло, слишком просторно, слишком приторно. К горлу подступил комок, захотелось на все плюнуть, развернуться и уйти. Но тут я вспомнил про одну вещь, которая всю мою жизнь простояла на прикроватной тумбочке отца, и была для меня подобием иконы. Я стал лихорадочно рыскать глазами по всем углам в поисках ее. Но фотографии матери нигде не было. Во мне начинала закипать злость. Я понимал, что если сейчас не уйду, то просто взорвусь, отыгравшись на первом попавшемся.

Хватаясь за ручку двери, я готов был вылететь из спальни, как вдруг за спиной раздался скрип. Я молниеносно развернулся. Из ванной комнаты, расположенной напротив входной двери, вышла Элина. Ее хрупкое тело было завернуто в махровое полотенце, а голова была опущена так, что волосы, свисающие над грудью, полностью закрывали лицо девушки. Она шла на меня, перебирая пальцами мокрые локоны и стряхивая с них струящуюся влагу. Я замер. Сердце пропустило тяжелый удар. От представшей картины запотела не только ладонь, сжимающая дверную ручку, но и все тело, вспыхнувшее от увиденного. Кем бы ни была эта чертова вертихвостка, в первую очередь она оставалась женщиной. А я был бы не мужиком, если бы никак на это не отреагировал.

Она ступала по паркету босыми ногами, оставляя мокрые следы и все ближе приближаясь ко мне. Я, молча, наблюдал за ее плавными движениями, ощущая тяжесть в легких. Закрыв глаза, я перевел дыхание и на выдохе снова их открыл. Элина остановилась в трех шагах от меня и одним резким движением откинула пряди волос назад. Брызги, разлетевшиеся по комнате, впечатались в стену, оставляя мокрые следы. Некоторые из них попали мне в лицо. Но я даже бровью не повел, встречаясь с ошеломленным взглядом девушки. Элина смотрела на меня так, как ребенок смотрит на паука: испуганно и в тоже время удивленно. Ее ладони вцепились в полотенце в районе тяжело вздымающейся груди, привлекая к себе ненужное внимание. Я мимолетно кинул на них взгляд, возвращаясь к лицу девушки и вновь погружаясь в ее зеленые бездны.

— Что ты тут делаешь? — Страх и удивление уступили место гневу. Густые естественные брови сомкнулись на переносице, а в глазах промелькнула злость. Ее тело было напряжено, а щеки горели пунцовым румянцем. Именно они выдали ее с потрохами. Раздражение было защитной реакцией на испытываемое смущение. Нападая, она пыталась защититься. Но я не собирался ей уступать.

— К отцу пришел. Или отныне мне надо разрешения спрашивать? — Съязвил я, отвечая с не меньшим недовольством в голосе. Элина опешила, поражаясь моей наглости. Морщина между бровей разгладилась, а взгляд стал мягче. Девушка закусила нижнюю губу и отвернулась. Ее глаза забегали по комнате в поисках чего-то.

— Нет, не должен. — Одарив меня мимолетным взглядом, Элина направилась в сторону постели и, взяв с нее легкий халатик, накинула его на плечи. — Но в следующий раз будь добр хотя бы стучаться. — Девушка запахнула полы халата и для надежности завязала пояс узлом. А потом, развернувшись ко мне лицом, напряженно выдохнула. — Все-таки теперь эта спальня не только твоего отца, но и моя.

Вот же стерва. Мало того, что все здесь изменила под себя, так еще права качает. Думает, если отец женился на ней, так все можно? Нет, я тебе не маменькин сынок. В рот заглядывать не собираюсь. И тем более следовать твоим новым правилам.

— Это спальня моей матери, а ты… — Я немного помедлил, сверля Элину долгим мучительным взглядом, способным пригвоздить человека к стене, размазав его, как жвачку. — Ты — жалкое ее подобие. И никогда, слышишь меня, никогда ты ее не заменишь. И, если к вечеру фотография матери не вернется на свое место, я за себя не ручаюсь.

В глазах Элины вспыхнуло недоумение. Но я был настолько раздражен, что не обратил на это внимания. Мои нервы, как оголенные провода, готовы были заискриться синим пламенем. Я понимал, что если сейчас же не покину комнату, то взорвусь окончательно. Поэтому, не дожидаясь, пока девушка найдется с ответом, выскочил из спальни, как ошпаренный, оставляя позади себя смотрящую мне вслед девчонку, разбередившее во мне то живое, что казалось никогда уже не проснется.

Глава 4

Дмитрий

Я сидел за барной стойкой ночного клуба «Vegas City» вот уже битый час, перебирая в мозгу события минувших дней. Бармен то и дело подливал мне абсент, от которого понемногу начинала кружиться голова. Но не смотря на это, я продолжал пить, наслаждаясь приятной горечью во рту. Это хоть немного отвлекало от мыслей, которые уже несколько дней не давали покоя. Я до сих пор не понимал, какими такими чарами обладала эта зеленоглазая тихоня, что все домашние были околдованы ею. Все, кроме меня.

Приходилось сбегать из дома, чтобы в очередной раз не выслушивать от бабули, какая Элина замечательная, как отцу с ней повезло. От этих разговоров уже воротило. Но я из последних сил старался держать себя в руках, понимая, что, если хочу чего-то добиться, то должен действовать хитростью. Иначе ни один из членов семьи меня не поддержит, решив, что я просто приревновал отца к этой вертихвостке.

Дьявол! Как подумаю о ней, хочется кулаком стену вышибить. Неужели кроме меня никто больше не видит, что вся ее наивность — напускная. Черт бы ее побрал. Не верю я, что в двадцать лет можно оставаться ангелом воплоти. Не в нашей жизни. Сейчас такого не бывает. А, если и бывает, то где-то в другом измерении, не с нами.