И в самом деле. Сколько можно восхвалять Амиду? Давно пора воздать честь основателю религии. В конце концов, я индоевропеец. Наши языки перекликаются. Пусть Будда меня разбудит.

Я ударил в гонг, ткнулся носом в сложенные ладони и пробормотал:

– Наму Сякамуни Буцу…

Послышался шум автомобиля. Сперва еле различимый, он яснел, нарастал, близился – и затих. Хлопнула дверь. Захрустел гравий. Еще через минуту я ощутил на затылке взгляд и обернулся.

На меня смотрел коренастый мужчина лет пятидесяти. Кроссовки, джинсы, майка, бейсбольная кепка. Изучающий прищур.

– Добрый день, – сказал я.

– Добрый день, – отозвался он. – Нравится?

– Очень…

Мужчина подошел к бронзовому дракончику, неторопливо выпил ковш воды. Потом, сняв кепку, обнажил бритую голову и облил ее из ковша. Растер пятерней мокрый череп, блаженно крякнул:

– Хорошо!

И водрузил кепку обратно. Я спустился по ступенькам храма, подошел к нему поближе.

– Вы настоятель?

– Угу.

– Позвольте вопрос. Тут у вас кактусы растут, первый раз такое вижу…

– Кактусы?.. Так это жена разводит… Вы откуда?

– Из России.

– М-м-м…

(На секунду у меня возникла надежда, что этим «м-м-м» и ограничится его реакция на мои слова. Что за этим «м-м-м» не воспоследует сакраментальное продолжение, зашитое в японские мозги, как безусловный рефлекс. Увы…)

– В России холодно, да? – спросил бонза.

– Да, необычайно холодно.

– В университете работаете?

– Совершенно верно.

В моем заднем кармане каким-то чудом оказалась визитная карточка.

– Уадыму Суморэнсуки, – прочитал он. И достал свою:

Макото Танака

храм Уммодзи

– Будем знакомы.

– Очень приятно.

Танака-сан потер ладонью могучую шею.

– В бейсбол играл… Вспотел…

– Выиграли?

– Ага. В школе спортивный праздник был. Отцов на две команды разбили…

– А детей?

– У детей своя программа. Бегали-прыгали…

– Тоже вспотели?

– Наверное. Вон мой, стесняется…

Из-за угла храма высовывалась круглая пацанья рожица.

– Иди уроки делай! – крикнул Танака-сан.

Рожица исчезла, и на ее месте возникла стройная женская фигура.

– Погляди, Хироко, какой у нас гость!

На лице Хироко нарисовалось ожидание чуда. Она сделала несколько робких шагов навстречу мне и взволнованно спросила:

– Hablas Español?

– No, – опешил я. – English… Nihongo… И это… Russo!

– Russo… – повторила она разочарованно и перешла на японский. – Из России?

– Из России. А вы?

– Из Аргентины.

– На историческую родину вернулись?

– Вернулась…

Прителепал рыжий спаниель, обнюхал меня и лизнул в руку.

– Это и есть «злая собака»?

– Ха-ха! – Танака-сан покатился со смеху. – Читаешь иероглифы?

– Немножко…

– Это еще мой прадед написал. У него правильная собака была, злая. А у меня неправильная.

– Зато симпатичная!

– Глупая она у меня…

– Я вот еще хотел спросить – что это за дерево в середине?

– Это персик. Он весной цветет красиво. А плодов не дает, такой сорт.

Хироко подалась к мужу и что-то прошептала ему на ухо. Он посмотрел на нее. Потом на меня. И сказал:

– Ты вино пьешь?

– Пью.

– Нам тут аргентинского прислали. Хочешь попробовать?

– Не откажусь.

– Сейчас принесу.

Через минуту он вернулся с бутылкой вина и стопкой пластиковых стаканов. Под облетевшей веткой персика Хироко расставила походный гарнитур из складных табуреток и миниатюрного столика. Мы расселись вокруг, и Танака-сан взялся мощной дланью за штопор.

– Странно, – произнес я. – Пять минут знакомы, а вы меня уже за стол усадили. Непривычно…

– Да уж, – сказала Хироко. – Это в Японии не принято. Но мы так далеко живем, к нам так редко кто-нибудь заглядывает… Тем более иностранец.

Чпок!..

– Как же вас сюда занесло?

– По программе репатриации. Сначала на заправке работала, а потом у нас бухгалтер умер, и Макото приехал обряд совершить. Вот и совершил.

– Прошу! – Танака-сан протянул мне прозрачный мнущийся стаканчик с рубиново-красной жидкостью. – Давайте сделаем кампай!

– Кампа-а-ай!

Напиток оказался плотным и в меру терпким.

– Вкусно! – похвалил я.

– Конечно, – сказала Хироко. – В магазине такого не купишь.

Бонза набулькал мне еще полстакана и спросил:

– А ты в бейсбол играешь?

– Нет, не играю. Я этой игры вообще не понимаю.

– Чего там понимать?

– Ну… Не понимаю ее достоинств. Бывает, включу телевизор и смотрю, как они ходят туда-сюда, готовятся, занимают позицию, чего-то ждут… А потом раз! – мячик кинули, отбили, кто-то куда-то побежал – и всё. И опять они ходят, готовятся… Никакой динамики. То ли дело футбол!

– А я вот как раз футбол не понимаю. Что там происходит вообще? Ворота какие-то…

– Туда мяч забивают!

– Не понимаю я этого… Не привык.

– Им бестолку объяснять! – сказала Хироко. – Я пыталась, да смысла нет. Они тут даже не знают, кто такой Диего Марадона.

– Все я знаю! – возразил бонза. – Марадона наркоман. Его по телевизору показывали.

– Он уже бросил! – обиделась Хироко.

– За здоровье Диего Марадоны! – примирительно сказал я и поднял стакан.

По голым ветвям персика пробежал ветерок. Спаниель с неизвестным мне именем положил морду хозяйке на колени.

– А машину ты где поставил? – спросил Танака-сан.

– Нигде. На велосипеде приехал.

– Как это?

Пришлось подробно описать маршрут.

– Ничего себе, – удивился бонза. – Это ведь часа три!

– Два с половиной.

– Красиво сейчас, правда? Все такое красное, желтое…

– Очень красиво.

– Я бы тоже на велосипеде катался. Но некогда, работы много.

– Понятно. Сутры, медитации…

– Ха! Какие слова знает… Давно в Японии?

– Девятый год. Последний. Весной контракт заканчивается.

– А потом? Обратно в Россию?

– Да, обратно…

Бонза покивал, взялся за бутыль и снова наполнил стаканы.

– Позволительно ли священнику выпивать? – спросил я.

– А почему нет?

– Ну как… Разве буддизм не запрещает?

– Буддизм запрещает себя отравлять. Но ведь я себя не отравляю, я просто пью. Кому от этого плохо?

– Тогда кампай.

– Кампай.

Спаниель задумчиво потянул носом воздух, перебирая букет винных паров.

– Замечательно, наверное, медитируется после такого напитка, – сказал я.

– Что? – переспросил бонза.

– Вы вообще медитируете? Хоть иногда?

– А-а… Ну, это раньше, давно, когда в семинарии учился… Там положено было.

– Проходили по программе?

– Угу.

– А теперь?

– Теперь я по договорам работаю.

– В каком смысле?

– Заключаю договора с предприятиями. На обслуживание. Как умрет у них кто-нибудь, так мне сразу звонят: Танака-сан, пожалуйста приезжайте, совершите ритуал.

– Часто умирают?

– Постоянно. Знаешь, сколько у меня договоров? Я уже и сам не помню.

– Ну это ладно. Это заработать. Я имею в виду: в духовном смысле. У вас что, не возникает потребности?

– Я ж говорю: у меня договора! Вот, скажем, если отсюда к озеру едешь, то слева будет винокурня. Они там «Цветущую весну» делают.

– Знаю.

– Ну вот. Только за последний месяц – три покойника. Они там нюхают эту свою сивуху, травятся, а мне их потом отпевать.

– Допустим… Но я о другом. Вот вы – духовное лицо. Вы буддист. Даже не просто буддист – вы последователь дзэна. Так или не так?

– Ну?..

– Вы знаете, что такое сатори?

– Спрашиваешь. Еще бы я не знал, что такое сатори.

– Вот мне и интересно. Вам что – никогда не хотелось его достичь?

– Погоди. Откуда ты все знаешь?

– Ну, интересуюсь… Книги читаю…

– Я не понял. У вас в России что – христианство?

– Христианство.

– Значит, ты христианин?

– Да не то чтобы…

– А кто?

– Сам не знаю… Всем понемножку интересуюсь. Вот, особенно дзэном…