– Не помню. А ее кто привел? Зачем вообще туда ходить? Там интересно?
– Нет, совсем не интересно. Набаба-сэнсэй рассказывает, какие они бедные, и потом деньги собирает. И больше ничего.
– Ну, и какой смысл туда ходить?
– Не знаю… Надо ведь чем-то заниматься… Общественная нагрузка должна быть… И еще там по-английски уметь надо.
– А если по-английски, то это важно и нужно, да?
– Ты сам все понимаешь… Нет у нас самобытности, вот мы и клюем на всякую чепуху.
Я чуть не поперхнулся.
– Опомнись, Киритян! – я даже стукнул кружкой по стойке. – Что ты такое несешь? На острове Бабалогу есть самобытность, а в Японии нет?
– А где она? Всё из Америки тащим, разве не видишь?
– Кто ж вас заставляет? Вы не тащите…
– Самобытности нет – вот и тащим. Посуди сам. Бейсбол – чья игра? Американская. А демократия?
– А сумо?
– Ну, разве что сумо…
– Дзюдо, икебана, чайная церемония, синтоизм…
– Ты бы еще сказал: «Его величество император».
– А что такого? Император тоже…
– Ой! – скривилась Кирико. – Ой, не могу! Вадитян подался в ультраправые!
– Никуда я не подался…
– Ты подался в сторону от разговора. Я рассказывала про сэкухару, а ты меня перебил. А я еще не сказала главного. Набаба-сэнсэй всех отпустил, кроме меня. И попросил отвезти его в ботанический сад. Он хотел посмотреть, как цветет леспедеца.
– Леспедеца цветет осенью, – сказал я. – Такие вещи надо знать.
– Правда? Значит, он меня обманул. Слушай дальше. Набаба-сэнсэй не водит автомобиль. Знаешь, почему?
– Наверное, у него на острове нет автомобилей. Или дорог нет.
– Все там есть. Он просто не умеет. Он же султан! Или принц, не помню. За него слуги всегда все делали, вот он такой и вырос, ничего не умеет.
– Что дальше-то?
– Я его привезла в ботанический сад. Пошли искать леспедецу. Он меня хочет за руку взять. Я ему говорю: «сэнсэй, плиз!». И не даю.
– Это уже сэкухара?
– Еще нет. Я главного не рассказала. Леспедецы нигде не видно, он меня завел в глухой угол, посадил на скамейку. Отдохнем, говорит. Я сижу, вся дрожу…
– Почему дрожишь?
– Страшно стало! Может, он людоед, я ведь не знаю, как там у них принято. А он увидел, что я дрожу, и намотал на меня шарф.
– Решил тебя погреть. Джентльмен.
– Какое «погреть»? Жара была. А он в шарфе – специально. Все подготовил. И пахнет шарф чем-то таким… Намочил его чем-то.
– Это у него духи такие. От него на работе тоже пахнет.
– Ничего себе духи! Слезоточивый газ, а не духи. Сразу слезы потекли. Он увидел, хвать меня руками – «Кирико-сан! донт край! плиз!»... Что-то лопочет, я уже не слушаю, мне дышать нечем… Кошмар!
– Уже сэкухара?
– Еще нет. Я еще не рассказала самого главного. Он этим вонючим шарфом стал мне слезы вытирать… А потом… Потом он меня…
– Ну?...
– Набаба-сэнсэй меня…
– Да что?!
– ...поцеловал…
Выдавив из себя это слово, Кирико впала в скорбное молчание. Бразильцы в динамиках уважительно притихли, лишь перкуссия тихо выстукивала какой-то сочувственный ритм. Я сделал три хороших глотка.
– Значит, леспедецу так и не нашли?
– Что?! – она подняла голову. – Ты о чем?!
– Киритян, мне все понятно, – сказал я. – Мне только непонятно, почему ты употребляешь слово сэкухара. По-моему, “sexual harassment” – это немножко не то.
– Почему?
– Потому что этот термин подразумевает служебную зависимость. Вот если бы ты была его студентка, или он твой босс…
– Так он и есть босс. Председатель Общества. А я рядовой член.
– Денег-то не платят в этом обществе. Даже наоборот – ты платишь!
– Это неважно. Это даже хуже. Я деньги плачу – а он пристает.
– В этом обществе тебя никто не держит. И никто не тянул. Вот скажи, зачем ты туда пошла? Всякие там Кёко-сан – это понятно, у них занятий других нет. Но ты-то зачем?
– Я тебе скажу, ты смеяться будешь…
– Не буду, обещаю.
– Я хотела проверить его ферменты. Он же из Меланезии, другая раса… Вдруг они там еще выносливее, чем белые? Вдруг они могут ведрами пить? Вот был бы ассистент!
Мне пришлось срочно задуматься о печальном, чтобы исполнить обещание.
– А что? – продолжала Кирико. – Ты меня бросил, никто не помогает, идеи гибнут… Я за любого иностранца готова уцепиться, лишь бы он пить умел.
– Думаешь, этот умеет?
– Не знаю. Теперь уже неинтересно. Мне теперь интересно, как использовать улику.
– Улику?
Кирико присела, загремела дверью сейфа, где хранилась выручка, достала и положила передо мной туго скатанный полиэтиленовый пакет.
– Я тогда убежала прямо в шарфе. Только в машине заметила. И решила не отдавать. Из него еще это не выветрилось. Понюхай.
Я раскатал пакет на стойке и осторожно приподнял одну ручку. Через секунду полчища знакомых феромонов отплясывали босанову у меня под носом.
– Говорю тебе, это такие духи, – сказал я, снова скручивая пакет и разгоняя феромоны ладонью. – Меланезийская парфюмерия.
– Хорошенькие духи! Такими духами тараканов морить. И вообще: тридцать градусов жары, а человек ходит в шарфе – это нормально?
– Наверное, у них на острове так принято. Все принцы ходят в шарфах.
– На острове, может, и ходят. А здесь это улика. Я вот думаю: сразу в суд подать или сначала по месту работы?
– Киритя-а-а-ан! – застонал я. – Какой еще суд? Что ты хочешь отсудить?
– Моральную компенсацию. Если докажу факт сэкухары, то имею право.
– За что компенсацию? За поцелуй?!
– Ну да… Это ведь сэкухара…
– Выходит, ты и меня можешь к суду привлечь?
– Конечно. Могу и тебя. Хотя нет, не могу. Не помню всех деталей.
– Еще б ты помнила… Я тоже ничего не помню…
– А что тут особенного? – Кирико вернула улику в сейф и щелкнула замком. – Моника отсудила кучу денег. Почему мне нельзя?
– Так сильно нужны деньги?
– А то нет! Я на грани банкротства. В этом году кредит выбила, в следующем могут не дать. Кризис, не видишь? Все разоряются.
– А ты отсудишь кучу денег и не разоришься, да?
– Ну, может, не кучу… Пусть его хотя бы с работы выгонят.
– Зачем тебе это?
– Как это «зачем»? Я плачу налоги. Для чего? Для того, чтобы в университете велась научная работа. Я не для того их плачу, чтобы меня обматывали шарфами и целоваться лезли. Он мне, гад, еще слезы вытирал!
– Это я уже слышал. Не глухой.
– Как ты сказал?
– НЕ ГЛУХОЙ.
– Ты что! Так говорить нельзя. Это дискриминационное слово, «глухой». Надо говорить: «с несвободными ушами».
– А «слепой» – «с несвободными глазами»?
– Точно.
– А «хромой» – «с несвободными ногами»?
– Совершенно верно.
Я отставил кружку и схватился обеими руками за голову.
– Вадитян, что с тобой? – встревожилась Кирико.
– Ничего, – сказал я. – Мне просто жаль японский язык. Он был такой красивый… Что вы с ним делаете, поганцы…
– Так нужно! Если ты глухой, а тебе говорят, что ты глухой, тебе приятно?
– Если человек глухой, то он и не услышит.
– Или она.
– Что?
– Он или она не услышит. Женщины тоже бывают глухие.
– Господи! – сказал я. – Где ты этого понабралась, Киритян? Ты была умная женщина, говорила на нормальном языке. Откуда у тебя эти заскоки?
– Это не заскоки! Я, чтоб ты знал, феминистка!
– Да какая ты феминистка. Ты просто бака.
– Что-о-о?
– То самое. «С несвободной головой».
– Сам ты бака! Ты шовинист, вот ты кто. Ты знаешь вообще, что такое быть женщиной в Японии? Что такое каждую ночь торчать за этой стойкой и ублажать пьяных идиотов?
– Постой, – сказал я. – Ты ведь говорила, что твоя работа тебе нравится. Калейдоскоп людских судеб, и все такое…
– Ага, калейдоскоп… Пузатые дядьки зовут тебя мамой, делятся семейными проблемами, а ты их слушай и утешай. У нормальных людей психоаналитик, у японцев – мама-сан.
