– У нас в Бабалогу тяжелая ситуация, – развивал он свою мысль. – Нет денег, нет еды, нет лекарств и компьютеров. Жители голодают, дети не ходят в школу, много болезней и преступников.

На его лице изобразилось страдание.

– А поскольку у развитых стран много денег и еды, то они могут помочь слаборазвитым странам. Мы живем на островах. Мы островитяне. И японцы тоже живут на островах. Они тоже островитяне. Одни островитяне должны помогать другим островитянам.

Сказав это, он посмотрел на меня победоносным взглядом – так доказавший сложнейшую теорему математик мог бы смотреть на коллег по семинару.

Я кивнул, поднял ко рту очередную плошку, сгреб на язык ее содержимое и проглотил. Побеги бамбука побежали вниз по пищеводу.

– Из какой вы страны? – поинтересовался профессор Набаба.

– Из России, – ответил я.

– О-о-о! – возрадовался он. – Значит, вы тоже островитянин?

– Нет, – опешил я. – Совсем не островитянин. Боюсь, вы что-то перепутали.

– Возможно, – согласился он. – Возможно, я перепутал с Англией. Или с Аргентиной. Но это неважно. Если вы хотите помочь слаборазвитой стране, то вовсе не обязательно быть островитянином.

Побеги бамбука подпрыгнули у меня в желудке.

– Я основал Общество Друзей Бабалогу, – сказал профессор, доставая из кожаной папки какие-то бумаги. – Вот устав, вот список членов, вот отчет о мероприятиях. Первый взнос составляет три тысячи иен, потом – тысяча в месяц. Взносы идут на закупку лекарств и издание школьных учебников для детей Бабалогу. Если хотите, можете вступить прямо сейчас.

– Сейчас не могу, – сказал я. – У меня нет с собой трех тысяч.

– Ничего страшного, – успокоил он меня. – Я вас занесу в список, а деньги принесете потом. Должен сказать, что люди вступают очень активно. Вот, можете взглянуть, это с последнего собрания.

Передо мной легла фотография. Друзья и подруги Бабалогу выстроились на ней полукругом, по обе стороны от улыбающегося профессора. Подруг было гораздо больше, нежели друзей.

– Моя знакомая, – показал я мизинцем на стоявшую с краю.

Эти слова произвели на профессора странное действие. Секунд на пять он застыл с разинутым ртом – а потом подался вперед, цепко схватил меня за предплечья и искательно заглянул в глаза.

– Ваша знакомая… – пробормотал он. – Знакомая…

Эскадрилья феромонов атаковала обе моих ноздри. Я отшатнулся, стараясь не выронить из палочек последний кусок курицы. Профессор Набаба вцепился в меня, как филин в мышь.

– Вы ее хорошо знаете?... Близко?...

– Это мама-сан, – сказал я. – У нее свой бар. Я там иногда бываю.

Из-за соседних столиков на нас с любопытством смотрели обедающие студенты. Я резко крутанул локтями и освободился от захвата. Курицей при этом пришлось пожертвововать. Профессор сидел с открытым ртом, и глаза у него бегали туда-сюда.

– Когда вы ее последний раз видели? – спросил он.

– Не помню, – сказал я, поднимаясь с места. – Приятного аппетита.

– Минуточку! Я только хотел…

– Простите, спешу.

Посуду полагалось отнести на кухню. Я бросил палочки в мешок для горючего мусора, а поднос поставил на ленту конвейера. Миски и плошки поехали в мойку, укоризненно белея недоеденным рисом, которого так не хватало несчастным жителям острова Бабалогу.

*

Раскаленный от жары университетский двор показался мне альпийской лужайкой. Вдоволь нагулявшись по нему и надышавшись свежим воздухом, я вернулся в свой кабинет. Не успел сесть за компьютер, как раздался телефонный звонок.

– Привет, – сказала Кирико.

– Ха! – сказал я. – Будешь долго жить. Есть такая русская примета. Только что тебя вспоминали.

– Поздновато…

– Ты о чем?

– Вчера надо было вспоминать. Вчера исполнился год, как мы перестали встречаться.

– Помнишь такие подробности?

– Я все помню. Это ты ничего не помнишь.

– Если хочешь отпраздновать, могу прийти.

– Приходи. Сегодня понедельник, народу не будет.

– В семь?

– Нормально, жду.

Кирико открывала свой «Складной ножик» ежедневно в семь вечера, а закрывала от часу до трех ночи – в зависимости от количества и качества клиентуры. Клиентура делилась на завсегдатаев и случайных гостей – примерно поровну. Завсегдатаи пили из персональных бутылок, купленных со скидкой в длительное пользование. Целых три шкафа было отведено под репозитарий – на их полках теснились сосуды с привязанными бирками. «Ямада-сан», «Такада-сан», «Симода-сан», «Цутида-сан»... Внутри плескались разнообразные количества недопитого виски. Эти шкафы представлялись мне своеобразной кунсткамерой, хранилищем заспиртованных пьяных бесед, еще не прозвучавших и терпеливо ждущих своего часа.

На случайных гостей была рассчитана вывеска снаружи. Под уличным фонарем призывно поблескивал эмалью швейцарский нож, выбрасывавший десяток лезвий в сторону клиноподобных значков слоговой азбуки:

Дзякку-найфу

сунакку

Ниже название заведения дублировалось махонькими буковками по-английски:

Jack knife

snack bar

Это было, с одной стороны, данью нестареющей моде на английские слова – а с другой стороны, приветственным паролем для гайдзинов. Прогрессивная мама-сан благоволила иностранцам, они были ее частыми и желанными гостями. Кирико любила гайдзинов. Иногда даже страстно. Некоторых из них.

Я прислонил велосипед к стене под вывеской и толкнул дверь, зазвенев колокольчиком. Раздвинул занавеску из бамбуковых висюлек, вошел. Кирико взглянула на меня из-за стойки, не поворачивая головы, – я лишь увидел, как перекатился зрачок в узком глазу. Обычно она встречала гостей совсем иначе – семенила навстречу, мелко кланялась, пискливо лепетала приветственные фразы. Это был стандарт, узаконенный веками ритуал, отработанный до автоматизма навык. Часть профессии, рутина. А то, что иногда видел я, было вожделенной альтернативой – смиренная служанка вдруг превращалась в надменную тигрицу, даму роковой масти, недоступную красавицу из какого-нибудь Гонконга или Сингапура, никак не из Японии. Эта роль шла ей куда больше, но игралась куда реже – например, когда в пустующий бар заходил старый, все понимающий друг. Впрочем, игралась роль совсем недолго, от силы минуту – так маска, ради шутки приставленная к лицу, за отсутствием завязочек быстро возвращается на колени.

Ее зрачок все смотрел на меня из угла подведенного тушью глаза, губы были иронически поджаты, круглые серьги цыганского размера неподвижно застыли. Я поспешил подыграть – развернул голову в профиль, задрал повыше подбородок и томно пригладил волосы растопыренными пальцами. Кирико прыснула, вслед за ней расхохотался я, маски попадали на пол и стали больше не нужны.

– Давно не виделись, – сказала Кирико.

– Давно, – согласился я, усаживаясь за стойку.

– Четыре месяца.

– Наверно.

– Не наверно, а точно. Что у тебя нового?

– Все то же. Ничего такого из ряда вон.

– А у меня из ряда вон. Со мной произошла сэкухара.

– Чего произошло?

– Сэкухара. Сэккусюару харассмэнто.

– Кто же этот злодей?

– Ты его должен знать. Он тоже из университета.

Пазл сложился.

– Ага, – сказал я. – Все понятно. Злодея зовут профессор Набаба. Угадал?

– Точно. Набаба-сэнсэй. Ты его хорошо знаешь?

– Сегодня в обед познакомился. Он мне фотографию показывал, там ты была.

Кирико вздохнула.

– Противно вспоминать…

– Ну и не вспоминай!

– Нет. Я все тебе расскажу.

– Давай лучше выпьем. Зачем я на велосипеде ехал по такой жаре? Годовщина у нас, или как? Смешай мне что-нибудь ностальгическое.

Кирико повернулась на сто восемьдесят, кокетливо склонила голову набок и оглядела уставленные разномастными емкостями полки.

– Как насчет бурураки?

– С удовольствием.

Кирико грациозно изогнулась, свела лопатки, сжала кулачки. Так она делала всякий раз, когда ей предстояло смешать свой коктейль – оригинальный, неповторимый, выстраданный.