– Вот, смотрите.

Соколов взял первый лист. На нем был изображён мужчина средних лет в деловом костюме – рисунок был выполнен карандашом, но с поразительным мастерством.

– Это Ветров, – узнал Соколов. – Первая жертва.

– Да. А теперь посмотрите на дату.

В углу рисунка стояло число: 14 июля. За день до исчезновения Ветрова.

– Здесь все восемь пропавших, – продолжала Краснова, раскладывая рисунки. – Каждый нарисован за день-два до исчезновения. С такими подробностями… Вот, например, у Махотина на рисунке в кармане пачка активированного угля. А вот Веретенников в машине…

Соколов внимательно рассматривал рисунки. Они были невероятно детальными – каждая морщинка, каждая складка одежды. И у всех изображённых было одинаковое выражение лица – какое-то отрешённое, пустое.

– А это он начал рисовать вчера, – Краснова протянула ему последний лист.

На незаконченном рисунке был изображён полный мужчина лет шестидесяти, в дорогом костюме.

– Кто это?

– Пока не знаю. Но если схема сохранится… – она не договорила.

– Он станет девятым, – закончил за неё Соколов. – Где сейчас Залесский?

– В палате 237, закрытое отделение. Пойдёмте, только… – она замялась. – Должна вас предупредить. Он может быть… специфическим.

– В каком смысле?

– Увидите сами.

Мы пытались понять, откуда он берет информацию, – продолжала Краснова, просматривая медицинскую карту. – Доступа к телевидению у него нет, газет не читает. Интернетом не пользуется. Но рисунки… – она покачала головой. – Каждая деталь совпадает. Вплоть до царапины на часах Махотина и сломанной запонки Климова.

– А что говорит сам пациент?

– В том-то и дело… – она захлопнула папку. – Он описывает не только то, что было перед исчезновением. Он рассказывает, что происходит с ними сейчас. Говорит, что видит их… "застывшими во времени", так он это называет. И с каждым новым рисунком становится все более беспокойным. Твердит, что времени остается все меньше.

Они поднялись на третий этаж. Здесь коридор был уже, а двери – массивнее. У входа в отделение дежурил санитар.

– К Залесскому, Петр, – кивнула ему Краснова.

Санитар отпер решетчатую дверь, пропуская их внутрь.

– Как он сегодня? – спросила доктор.

– Спокойный. Рисует что-то, как обычно.

Они остановились перед дверью с номером 237. Через небольшое окошко Соколов увидел молодого мужчину, сидящего на кровати. Бледный, измождённый, с всклокоченными тёмными волосами – он сосредоточенно работал над каким-то рисунком.

– Помните, я говорила про странности? – тихо произнесла Краснова. – Смотрите внимательно на его глаза.

Словно услышав её слова, Залесский поднял голову. Соколов невольно отшатнулся – глаза пациента были абсолютно чёрными, без белков. Как две бездонные ямы.

– Это… линзы? – спросил он.

– Нет. Мы проверяли. И анализы ничего не показывают – физиологически его глаза совершенно нормальные. Просто… такие.

– Давно они у него такие?

– С того момента, как начал рисовать пропавших. Говорит, что "тени открыли ему глаза".

Краснова достала ключ.

– Готовы?

Соколов кивнул, и она отперла дверь.

Залесский даже не поднял головы, когда они вошли. Он продолжал рисовать, быстрыми уверенными движениями водя карандашом по бумаге. В палате было прохладно и непривычно чисто для психиатрического отделения – ни следа обычного больничного беспорядка. Единственным признаком того, что здесь кто-то живёт, были рисунки, покрывающие почти всю стену напротив кровати. Десятки листов, приколотых кнопками, – лица, схемы, наброски подземных помещений.

Соколов невольно поёжился. За годы работы в убойном отделе он повидал немало жутких вещей, но было что-то особенно тревожное в этой стерильной палате с её бумажными призраками на стенах. Казалось, все эти нарисованные люди смотрят на него, безмолвно требуя чего-то.

"Бред какой-то", – мысленно одёрнул он себя. Нельзя позволять воображению брать верх. Факты – вот что важно. А факты говорили, что перед ним всего лишь душевнобольной с талантом к рисованию.

– Михаил, к вам пришли, – мягко произнесла Краснова.

– Я знаю, – ответил он, не отрываясь от рисунка. – Следователь Соколов, тридцать девять лет. Не спал тридцать шесть часов. Пьёт слишком много кофе. – Карандаш замер на мгновение. – И опоздал.

По спине Соколова пробежал холодок. Он машинально облизнул пересохшие губы, чувствуя горький привкус последней чашки кофе. Откуда этот человек мог знать такие подробности? Совпадение? Удачная догадка? Или…

"Нет, – оборвал он себя. – Никаких "или". Наверняка Краснова рассказала ему обо мне. Или он действительно просто наблюдательный – помятый костюм, круги под глазами, запах кофе…"

– Опоздал куда? – спросил Соколов, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжалось от необъяснимого предчувствия.

Залесский наконец поднял голову. Его чёрные глаза, казалось, смотрели сквозь Соколова, прямо в душу. В тусклом больничном освещении они казались двумя провалами в бесконечную тьму. Соколов попытался отвести взгляд, но не смог – было в этих глазах что-то гипнотическое, затягивающее.

– Она уже забрала восьмого, – тихо произнёс Залесский. В его голосе слышалась странная смесь сожаления и какой-то отрешённой обречённости. – Веретников сейчас там, внизу. В темноте. Как и остальные.

Соколов почувствовал, как по рукам побежали мурашки. Температура в палате как будто упала на несколько градусов. Или это просто его воображение снова разыгралось?

– Где – там?

– В лабиринте, – Залесский снова склонился над рисунком. Его рука двигалась все быстрее, словно пытаясь успеть за какими-то образами в его голове. – Под городом. Под "Олимпом". Старые подвалы, ещё с восемнадцатого века. Купец Радищев построил там особняк, но не для жизни. Для других целей.

Карандаш с силой впивался в бумагу, оставляя жирные чёрные линии. Соколов заметил, что костяшки пальцев Залесского побелели от напряжения.

"Бумага сейчас порвётся", – подумал он, но вслух спросил: – Для каких целей?

– Для общения с тенями, – Залесский говорил теперь быстрее, лихорадочно водя карандашом по бумаге. Грифель крошился под его пальцами, оставляя на листе рваные штрихи. – Они собирались там по ночам. Проводили ритуалы. Искали бессмертия. И нашли… определенным образом.

Соколов покосился на Краснову, но та стояла неподвижно, внимательно наблюдая за пациентом. На её лице застыло странное выражение – смесь профессионального интереса и какого-то… страха? Это насторожило следователя ещё больше. Опытный врач-психиатр не должен бояться бреда душевнобольного.

"А может, она тоже это чувствует?" – мелькнула непрошеная мысль. Это странное ощущение, будто воздух в палате становится все гуще, тяжелее. Будто сами тени в углах сгущаются, вытягиваются к ним…

– Кто – они? – Соколов сделал шаг вперёд, пытаясь стряхнуть наваждение.

– Тёмное братство. Тайное общество, – Залесский вдруг замер, глядя куда-то сквозь стену. – Елизавета была среди них. Самая талантливая, самая… одержимая.

Он произнёс это имя с какой-то особой интонацией, в которой слышались отголоски давней боли. Соколов, привыкший за годы работы улавливать малейшие нюансы в голосах допрашиваемых, отметил это автоматически. Личная история? Застарелая обида? Или…

"Прекрати, – одёрнул он себя. – Ты же не веришь во весь этот бред про тени и бессмертие?"

Но что-то внутри – то самое чутье, которое не раз спасало его на сложных делах, – упрямо твердило: слушай, запоминай, верь.

– Елизавета? – спросил он вслух.

– Та, что забирает их сейчас, – Залесский вдруг отложил карандаш. Его пальцы дрожали, на подушечках чернели следы грифеля. – Она ждала этого триста лет. Собирает души для ритуала. – Он поднял взгляд на Соколова, и следователь снова поразился этой бездонной черноте глаз. – Они все ещё живы, знаете? Застыли во времени, как мухи в янтаре.