— Ты имеешь в виду Закон Господа? По-твоему, он тоже мертв?
— Я верую в Закон Иисуса Христа!
— Или в то, что они называют законом Христа? И его именем пытают, заставляют предавать друзей, сжигают заживо? Ты что, не понимаешь, что инквизиторы хуже язычников?
Сестра снова бросилась прочь. Я не отставал, продолжал рассказывать, цитировал Писание, сравнивал пророчества с реальностью. Слова сыпались на несчастную, как удары хлыста. А она захлебывалась слезами, отмахивалась, спотыкалась, втягивала голову в плечи. И все бежала, бежала, точно испуганный ребенок, застигнутый градом, пока не укрылась в своей комнате.
Я постоял на пороге, сердце бешено колотилось. Послушал, как рыдает сестра. Хотел дождаться, когда она успокоится, и постучать, но передумал и вышел в сад: пусть выплачется. И зачем было так надсаживаться! Исабель — натура трепетная, боязливая, свято верящая всему, что ей вбили в голову. Годы монастырского воспитания не просто стерли из ее души любовь к отцу, но превратили эту любовь в ненависть. Мои страстные речи не попали в цель. Следовало действовать тоньше, терпеливее, дать ей время привыкнуть, а не вываливать все разом.
Я мрачно брел по тропинке. На землю опустилась ночь, звездный свет разбудил мириады светлячков, они зазывно мигали в темноте. Вдруг, как в детстве, подумалось: а что, если это тайные письмена? Я изловчился и поймал живую звездочку, залюбовался на тихий свет, сочившийся меж пальцев, почувствовал, как крошечные лапки отчаянно щекочут ладонь. И отпустил: пусть возвращается в родную стихию, в свою многотысячную семью. Что за дело козявке до наших терзаний!
На следующий день Исабель старательно избегала меня, даже не поздоровалась. Ее лицо осунулось и пожелтело. Днем под дверью моей комнаты обнаружилась короткая записка: «Я хочу вернуться в Сантьяго».
♦ ♦ ♦
В Лиму узника доставляют поздно ночью, когда все горожане спят. Даже в темноте Франсиско узнает знакомые улицы. Вот и грозный дворец инквизиции, над входом надпись: Domine Exurge et Judica Causa Tuam.
Узника ведут вдоль мрачной стены и останавливаются у крыльца с колоннами, между которых застыли часовые. Это жилище тюремного смотрителя. Все знают, что его подвалы сообщаются с тайными застенками. Пленнику велят спешиться и вталкивают в дверь.
113
Я глубоко заблуждался, полагая, что в душе Исабель всколыхнутся какие-то дремлющие чувства. Между нами выросла стена, и не было на свете слов, способных ее пробить. Внезапные откровения сокрушили сестру, напугали до полусмерти. Она так и не оправилась от удара, перенесенного в юности; все несчастья, павшие на нашу семью, считала карой за грехи отца и не желала быть наказанной снова. Иудействующий состоит в сговоре с сатаной, поэтому устами моими глаголило само зло, а душа находилась в плену темных сил. Ужасно! С того вечера она смотрела меня как на чужого, перестала разговаривать, а встретившись глазами, испуганно отводила взгляд.
Мы вернулись в Сантьяго. На следующий день на полу своей спальни я увидел письмо. Поднял его, узнал аккуратный почерк и воспрянул духом: неужели Исабель начала прозревать и готова вернуться к разговору? Я схватил стул, сел и принялся читать. Увы, надежды не оправдались. Сестра молила меня одуматься, ради всего святого избавиться от заблуждений, помрачивших мой разум, и навсегда забыть опасные бредни.
Но может быть, еще не все потеряно? А вдруг эта страстная отповедь говорит о тайной борьбе, начавшейся в ее сердце? Исабель — женщина ранимая, любящая. Она пережила тяжелые потрясения, она напугана. Гневная реакция вполне естественна, но возможно, со временем сквозь гнев и отчаяние проклюнутся ростки понимания, а там и согласия. Если бы мои речи не затронули какие-то струны в ее душе, никакого ответа бы не последовало. Видимо, некий сдвиг все-таки произошел. То, что я наговорил тогда в купальнях, должно подействовать, как иерихонские трубы: дунь еще раз, и стены падут.
Я обмакнул перо в чернила и принялся за дело. Нужно спокойно и подробно все объяснить, пролить свет на каждую деталь. Доказать, что нечистому служат не гонимые, а гонители, душители, а не их жертвы — люди образованные и думающие. Вспомнить историю, рассказать о мучениках, о мудрецах, о великих деяниях. О том, как важно вернуться к истокам. Я писал, что стараюсь быть последовательным: пощусь, соблюдаю субботу, обращаюсь с молитвами к Господу. Что уже год как не исповедуюсь у иезуитов (хоть они куда умнее других священников), а напрямую рассказываю о прегрешениях Всевышнему.
Я перечел свое письмо на пяти страницах, исправил кое-какие неточности и аккуратно его сложил. Хорошо получилось. Похоже на послание влюбленного, изливающего на бумаге страстные чувства. Теперь надо найти сестру. Она была во дворе.
— Вот, держи, — сказал я. — И прочти внимательно.
Исабель подняла на меня покрасневшие от слез глаза, но письмо брать не стала.
— Поверь, в нем взвешено каждое слово, — я старался говорить как можно спокойнее.
Пришлось взять ее за руку, разжать стиснутые пальцы и вложить в них листы.
— Пожалуйста, обдумай все, прежде чем ответить. Поговорим через три дня.
Взгляд сестры был полон страха и безмерной муки. Она вся как-то съежилась, ссутулилась и молча пошла прочь. До чего же ей тяжело! Страдание сделало Исабель похожей на маму, раздавленную бедами. Я шагнул следом, чтобы обнять и утешить ее, но она бросилась бежать и закрылась в своей комнате.
Господи, поддержи ее, дай силы прочесть, вникнуть и понять, молил я. Дай смелости продолжить разговор!
Пустые мечты. Исабель была не в состоянии рассуждать спокойно. Одна только мысль о том, чтобы усомниться в догмах, за многие годы накрепко вбитых ей в голову, приводила ее в ужас. Любой намек на протест против сил, которые разрушили нашу семью, вызывал панику. Потом, когда было уже слишком поздно, я узнал, что, оставшись одна, Исабель безутешно разрыдалась. Всхлипывая и сморкаясь, развернула письмо, пробежала глазами первые строчки и поспешно скомкала. Какое кошмарное богохульство! Она проплакала до обеда. Потом умылась, кое-как привела себя в порядок и прошлась по саду. Заглянула на кухню, послала служанок за овощами, опасливо оглядевшись, достала из кармана ненавистные бумажки и, не читая, бросила в огонь. Они почернели, стали корчиться в пламени, точно живые, покрылись кроваво-красными прожилками. На какое-то мгновение Исабель почудилось, будто в печи сгорает лапа Вельзевула.
Однако легче почему-то не стало. На сердце лежал камень. Я сказал сестре, что от нее зависит мое будущее. То были не просто слова: теперь в руках этой слабой женщины находилась судьба родного человека. И о чем я только думал, зачем сделал этот непоправимый шаг? Сложный вопрос… А зачем Иисус, не таясь, пришел в Иерусалим, где Его поджидали римские палачи? Почему не удержал Иуду, когда он покинул пасхальную трапезу и отправился звать стражников? Не завел ли и я разговор с сестрой, подспудно желая попасть в застенки инквизиции? Не сам ли заставил несчастную стать моим Иудой, чтобы приблизить решающую битву? Чтобы предстать наконец перед нынешними иродами, каиафами и пилатами и доказать, что загнанный иудей куда ближе к Спасителю, чем все инквизиторы, вместе взятые.
Исабель маялась и молилась. Страшная тайна жгла ее раскаленным железом. Хоть бы поделиться с кем-нибудь, облегчить душу! Конечно, сестра помнила предостережение: «От тебя зависит мое будущее». Но брат уже ступил на путь, ведущий к погибели, и мог утащить за собой других. Она бросилась к Фелипе, однако на полдороге остановилась, постояла, ломая руки, тяжело вздохнула и повернула назад. Но до дома не дошла: нет сил одной нести этот крест. Так Исабель металась взад и вперед, пока окончательно не выбилась из сил. Несколько часов спустя сестры сидели обнявшись и горько плакали. Беда снова обрушилась на нашу Богом проклятую семью.
— Что же нам делать?! — в отчаянии воскликнула Исабель.
