— Маркос! — воскликнула жена.

Какое ужасное обвинение! Перед глазами у меня все поплыло, в голове билась только одна мысль: «Не может быть!», а сердце тоскливо сжималось: «Может».

— Отца арестовали, а у нее случился удар. В мозгу лопнул сосуд. Апоплексия, или как там врачи это называют. Любите вы всякие звучные слова. Слова, все слова… — он замахал руками, точно отгоняя от себя назойливых мух. — Неделю она пролежала без памяти, пришла в себя только после нескольких кровопусканий. Но осталась парализованной немой калекой. Восемнадцать лет! Со временем она научилась передвигаться с посторонней помощью и лопотать, как двухлетнее дитя. Только представь себе: отец сидит в тюрьме там, в Лиме, а мы, дети, остались в Чили одни с больной матерью, — Маркос схватился рукой за горло и замолчал.

Жена хотела было обнять его, но он отстранился.

— Поверь, Маркос, мне искренне жаль… — проговорил я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Моя мать тоже не перенесла трагедии. Нет, ее не разбил паралич, она просто исчахла с горя через три года после того, как забрали отца.

Маркос поднял подсвечник и пристально посмотрел на меня. Глаза его налились кровью, по лицу скользили то золотистые блики, то черные тени.

— Я проклял тебя, Франсиско! — прошипел он, оскалившись. — И тебя, и твоего отца-доносчика. Мы приняли вас как родных, уступили свой дом… А чем отплатил нам этот мерзавец…

— Маркос! — вскричал я, ломая руки. — Наши отцы были жертвами инквизиции! Они оба!

— Да, только твой предал моего.

— По его словам, все было совсем иначе… — Чуть не плача, я сжал запястья своего бывшего друга, а сам подумал: «А может, и нет! Но тогда я не стал выяснять…»

— Еще бы негодяй сказал тебе правду! Факты говорят сами за себя: почти сразу после того, как его доставили в Лиму, пришли и к нам. Кто еще мог назвать инквизиторам папино имя?!

— Моего отца уже нет в живых. Он так и не оправился после перенесенных пыток.

— Отпусти меня! — Маркос вырвался и отошел в дальний угол спальни. — И попытайся сделать хоть что-нибудь дня мамы.

Я попросил его жену помочь мне повернуть больную на бок: в таком положении пациентам, находящимся в бессознательном состоянии, легче дышать. Потом отер влажной тряпицей губы. На душе было тяжело и тоскливо.

Маркос позвал слугу, который относил в больницу записку, и вручил ему свернутое в трубочку письмо.

— Ступай в монастырь мерседариев и передай это визитатору по фамилии Урета. Запомни хорошенько: брат Хуан Баутиста Урета. Скажи ему, пусть поторопится, маму надо соборовать.

Я тем временем вскрыл больной вену на лодыжке и выпустил немного темной крови. Потом перевязал разрез, вымыл ланцет и канюлю. Закрыл укладку. Снова отер несчастной женщине губы. Дыхание ее стало несколько ровнее.

Некоторое время спустя Маркос уже встречал во внутреннем дворике брата Урету, человека мощного телосложения, бледного, с темными кругами под глазами. Хозяин поблагодарил святого отца за то, что тот явился без промедления. Следом в спальню вошло несколько соседей. Хуан Баутиста поставил у кровати маленький чемоданчик и наклонился к больной. Потом выпрямился, окинул глазами комнату и остановил вопросительный взгляд на мне. Пришлось объяснить:

— Я врач.

— Она, несомненно, жива. Но в сознании ли? — шепотом спросил монах.

И Маркос, и его жена потупились. Недовольство святого отца было понятно: они допустили непростительную оплошность, послав сперва за доктором и только потом за священником. Умирающая не исповедалась и не причастилась, то есть не подготовилась к переходу в мир иной. Что же теперь будет с ее душой? Пришлось срочно спасать положение.

— Больная сомлела во время кровопускания. Когда слуга побежал в монастырь, она еще разговаривала.

— Разговаривала?

Я понял, что ляпнул глупость.

— Бормотала что-то, как все последние годы, падре. Но была в сознании.

Брат Урета достал святые дары и опустился на стул возле кровати. Надел столу, открыл требник и стал читать отходную, а все присутствовавшие ему вторили. В полумраке спальни звучали торжественные слова молитвы.

— Отпускаю тебе грехи… — монах обмакнул большой палец в елей и начертил на бледном лбу крест, — во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

— Аминь, — эхом откликнулись мы.

Брат Урета собрал свои принадлежности, закрыл сундучок и посмотрел на меня с нескрываемым любопытством.

— Так вы и есть тот самый врач Франсиско Мальдонадо да Сильва?

— Да, святой отец.

Его лицо оживилось.

— Вы меня знаете? — удивился я.

— Был наслышан… Рад познакомиться лично.

Мне стало не по себе. Наслышан? От кого? Маркос проводил брата Хуана Баутисту и соседей до дверей, вернулся и тихо сказал мне:

— Спасибо.

— Не за что. По своему опыту знаю, как это тяжело.

— Сколько ты берешь за визит?

— Не будем сейчас об этом.

— Как хочешь. — Закусив губу, он опустился на стул у кровати. — Как мы можем помочь ей?

Я покачал головой.

— Просто побыть рядом.

— Да, понимаю. Спасибо еще раз. — Он закрыл лицо руками. — Бедная мама, так настрадалась!

Я подошел и положил руку ему на плечо. Маркос весь сжался, потом отстранился.

— Ступай. Ты свое дело сделал.

Я взял стул и сел рядом. Маркос удивился, но возражать не стал. Слуги переменили свечи. Молча входили и выходили соседи. Когда совсем стемнело, нам принесли жаркого в глиняных мисках. Мы переговаривались, только если дело касалось умирающей: повернуть ее, снова отереть губы или положить на лоб прохладный компресс. Потихоньку всех сморила дрема. Вдруг меня разбудил громкий хрип: женщина перевалилась на спину и начала задыхаться, а потом вовсе перестала дышать. Я вскочил, повернул ей голову, с силой надавил на грудь и уложил на бок. Дыхание восстановилось. Слуги опять переменили свечи. Я сам не заметил, как заснул, однако вскоре пробудился оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Спросонья все плыло перед глазами, но, увидев Маркоса, я тут же вспомнил, что происходит, и бросился к кровати, на которой неподвижно вытянулась его мать. Я пощупал ей пульс, приподнял веки, осторожно распрямил левую, не пораженную параличом руку. Отмучилась. Маркос растерянно стоял рядом. Наши губы дрогнули, мы оба нерешительно шагнули навстречу друг другу и обнялись.

Только тогда Маркос заплакал.

♦ ♦ ♦

— Однако священный трибунал, — заканчивает Алонсо де Альмейда свою пламенную речь, — строг, но справедлив. Достаточно искреннего покаяния, и он смилуется над грешником.

Квалификатор отирает пену, выступившую на губах, и сверлит глазами узника, который неподвижно сидит на своей узкой койке, привалившись спиной к стене. Должно быть, горькие упреки поразили его в самое сердце. Франсиско сглатывает слюну и моргает. Теперь слово за ним.

100

Обвинения Маркоса потрясли меня до глубины души. Но стоит ли удивляться, что отец не выдержал истязаний и назвал-таки имена некоторых единомышленников. Инквизиторы — мастера своего дела. Прискорбно, что злая участь постигла его друга, Хуана Хосе Брисуэлу, хотя и Гаспара Чавеса, и Диего Лопеса де Лисбоа, и Хуана Хосе Игнасио Севилью, да и многих других папа ценой невероятных усилий сумел уберечь. Он был не святым мучеником, а просто честным человеком и, что самое главное, самоотверженным наставником.

Отцу я обязан тем, что обрел веру предков и понял ее неоценимую важность.

Особенно полюбилась мне суббота. Наверное, отчасти потому, что отмечать ее строго воспрещалось. Нарушая запрет, я оказывал подспудное сопротивление гонителям. Испокон веков суббота утверждает право на покой и отдых, которое имеют и люди, и домашние животные, и сама земля. Суббота сообщает ритм ходу жизни. Папа рассказывал, что на иврите дни недели просто обозначаются порядковым числительным и не имеют специальных названий: воскресенье — первый день, понедельник — второй, и так далее. Но после дня шестого череда прерывается и наступает особое время, шабат. За фазой напряжения следует фаза расслабления, за сжатием — растяжение. Все живое следует этому принципу: вдох-выдох, систола-диастола.