Доктор Куэвас, как обычно, приехал в карете. Один слуга открыл дверцу, другой подал гостю руку, и тот вышел, красуясь черными суконными панталонами до колен и блестя большущими бронзовыми пряжками на кожаных туфлях. Из петлицы бархатного жилета свисала серебряная цепь с золочеными печатями. Шляпу и плащ он передал монаху, который принял их с почтительным поклоном, и, точно ангел-избавитель, с победоносным видом переступил порог обители. Братия благоговейно семенила за ним по двору. Франсиско тянул шею, заглядывая через головы и спины в келью настоятеля и пытаясь не пропустить ни одной детали завораживающей процедуры.

Осмотрев больного и втянув ноздрями запах его источенного недугом тела, доктор Куэвас поднес к свету склянку с мочой и, нахмурившись, изрек: следует признать, что состояние Лукаса Адьбаррасина внушает серьезные опасения.

Монахи взволнованно зашептались. Мартин закусил губу и сжал локоть Франсиско.

Щедро сыпля цитатами из Галенова «Искусства врачевания», «Канона» Авиценны и «Сборника» Павла Эгинского, врач деликатно дал понять, что отец приор больше нуждается в молитвах, чем в кровопусканиях, поскольку у него наблюдается сочетание пяти симптомов, начинающихся на букву «п». Доктор перечислил их, попутно толкуя для непосвященных: прурит, сиречь кожный зуд, полиурия, то есть учащенное испускание бесцветной и жидкой мочи, полидипсия, иначе говоря, неукротимая жажда, полифагия, что означает неутолимый голод, и, наконец, потеря веса — ну, это и так понятно. Кроме того, под коленом правой ноги перестал прощупываться пульс. Эскулап помолчал, для пущей убедительности процитировал Гиппократа, Альберта Великого и Дунса Скота и велел прикладывать к пораженной конечности теплые компрессы. Ежели пульс не возобновится, придется прибегнуть к решительным мерам, которые, как утверждают признанные медицинские светила, иногда дают на удивление хорошие результаты и даже приводят к полному исцелению. О каких таких решительных мерах идет речь, Куэвас не пояснил, достал из кармана надушенный платок, изящно обмахнул им нос и губы и прописал диету: травяные настои, вареные овощи и куриный бульон.

Врач потребовал плащ и шляпу, надел их и, выпятив грудь, как римский полководец после выигранного сражения, зашагал к выходу. Монахи почтительно расступались перед ним. Братья радостно заулыбались, из уст в уста запорхало слово «исцеление». Усилиями такого кудесника бес болезни скукожится и сгорит, точно таракан на жаровне.

Франсиско тоже вздохнул с облегчением. Придворный лекарь обладал талантом вселять надежду, даже если никаких реальных оснований для нее не было. Юноша еще не знал, что Куэвас все-таки применит свои решительные меры, а он получит возможность присутствовать при кровавой хирургической операции здесь, в старом монастыре, в двух шагах от университета Сан-Маркос.

70

Никогда не забуду, — злорадно думает Монтескларос, — как мы схлестнулись с судьями Вердуго и Гайтаном по поводу последнего аутодафе.

Денег инквизиции и средств, конфискованных у обвиняемых, не хватило, чтобы обставить все с пампой, которую обожают инквизиторы. Людишки, ожидавшие приговора, ничего серьезного из себя не представляли — так, всякий сброд, если не считать одного врача, доставленного из далекой Кордовы. Я еще обратил внимание, что он стоял, тяжело опираясь на костыли, и лично распорядился, чтобы после примирения с церковью его отправили на работу в больницу Кальяо: лекарей в здешних краях раз-два и обчелся.

Инквизиторы решили провести аутодафе в соборе, надеясь таким образом ввести в расходы моего союзника архиепископа Лобо Герреро и снова остаться в выигрыше. «В соборе? Ни за что!» — решительно заявил я. Интриганы, пряча свои истинные намерения за лицемерной заботой, сказали, что, если храм кажется мне неподходящим местом для церемонии, они охотно освободят меня от необходимости на ней присутствовать. Я обратил на них уничижительный взгляд, и на том разговор окончился. Тогда хитрецы стали наседать на моего духовника: пусть, мал, разубедит его высочество. Какая настойчивость, просто уму непостижимо!

Впрочем, оно и понятно. Ведь для чего устраиваются аутодафе? С одной стороны, чтобы нагнать страху, с другой — чтобы развлечь народ. Глашатаи загодя трубят о них на каждом углу. Но перед началом действа — нет, вы только подумайте! — представителям власти, как светской, так и церковной, положено сопровождать инквизиторов к месту его проведения, например на главную площадь. И это первое из унижений, которым они так любят нас подвергать. Вице-король должен идти бок о бок со святыми братьями, показывая тем самым, что ничем их не превосходит (вот вам второе унижение). Впереди шествует прокурор, неся знамя инквизиции (унижение номер три), а замыкают процессию судейские, рехидоры и представители университета. Прибыв на площадь, все рассаживаются на трибунах, но тоже строго по протоколу. Вице-король и инквизиторы занимают места на самом верху, под балдахином, еще раз демонстрируя свое равенство (четвертое унижение). Перед ними и по бокам размещаются прочие официальные лица, в том же порядке, в каком и шли. В первых рядах, то есть гораздо ниже судей-доминиканцев и прочих служителей инквизиции, сидят монахи других орденов (унижение пятое и, кажется, последнее). Обвиняемые, главное блюдо на этом празднестве, стоят напротив, а вокруг устроены сидения для остальных зрителей.

Когда мне впервые, еще в Испании, объяснили, как проходит церемония, я и представить себе не мог, какие страсти и амбиции кипят за этим ритуалом: каждый готов чуть ли не глотки другим перегрызть, лишь бы хоть чуть-чуть возвыситься. Всюду, где устраивают аутодафе, творится одно и то же: и в Мадриде, и в Новой Испании, и в Лиме. Некоторые притязания настолько нелепы, что просто диву даешься.

Все мои предшественники страдали от бесцеремонности инквизиторов, а те не переставали жаловаться, что монаршие наместники, мал, только и делают, что подрывают их власть. Причем по самым смехотворным поводам: справа или слева от вице-короля их усадили, одинаковые ли подушки подложили, и так далее в том же духе. А все почему? А потому, что любая, даже самая ничтожная мелочь свидетельствует о мере власти.

Поскольку я не пожелал, чтобы аутодафе за недостатком средств проводили в соборе, бессовестные вымогатели начали требовать у меня денежного вспомоществования. Я рассыпался в извинениях и ответил, что сам беднее их. Тогда они затопали ногами и пригрозили все отменить. Ну и прекрасно, сказал я, давайте отменим. (Так они и согласились, ждите!)

В конце концов сошлись на том, что церемония будет скромнее обычного. Глашатаи, конечно, расстарались, и народ повалил на улицы. На подсудимых напялили нелепые бумажные колпаки и санбенито, а в руки дали зеленые свечи. Тем не менее беготня между моим дворцам и дворцом инквизиции не прекращалась: негодники опасались, как бы я не сделал какой-нибудь неожиданный ход, дабы поставить их на место. К полудню процессия наконец выстроилась и направилась к зданию трибунала. Но сначала подсудимых провели под дворцовыми окнами, чтобы вице-королева могла взглянуть на них их-за занавесок. Пусть знают, что все должно проходить так, как желаю я, хоть они подавись собственной злобой. И подушки под ноги подложили только мне, вице-королю. Гайтану и Вердуго пришлось проглотить и это.

Однако же проклятые кляузники не сдавались. Моим шпионам удалось прочесть письмо, которое они написали в Супрему, сетуя, что из-за разногласий с наместником подготовка к аутодафе затягивается, а между тем некоторые отпущенные^[52] очень слабы, могут не дожить до казни, и тогда церемония лишится своего великого назидательного смысла. Мало того, эти господа весьма неучтиво называли меня гневливым упрямцем и выражали опасения, что наше противостояние грозит скандалом, а то и смутой. Видите ли, по моей вине ситуация в вице-королевстве осложнилась и требует прямого вмешательства, ибо Супрема, конечно, всемогуща, но находится за морями, а наместник — вот он, и творит что ему вздумается.