— Вы проявили большую любезность, с помпой объявив о последнем соглашении, — произнес Гайтан.

— Все, что касается инквизиции, для меня является делом первостепенной важности, — насмешливо ответил вице-король.

— Даже распорядились распространить копии документа…

— Народ следует оповещать о великих событиях.

— Однако же в тексте имеется несколько пунктов, требующих доработки, ваше высочество.

— Что поделаешь, в мире нет совершенства.

— Именно поэтому я здесь. Полагаю, вы понимаете, с каким усердием мы печемся о духовном здравии подданных вице-королевства.

— Разумеется.

— Идолопоклонники смущают души индейцев, а еретики — души белых прихожан, — Гайтан выдержал паузу. — К нам поступают сведения, что сюда продолжают беспрепятственно прибывать иудействующие: подозрение вызывает практически каждый португалец. Процветают двоеженство и сожительство во грехе. Имеют хождение книги, полные крамолы. В наши края уже и лютеране пробрались!

— Надо же, что творится! Какой ужас. Я вижу, вы прекрасно осведомлены, — кивнул вице-король.

— Об этом я и хотел побеседовать.

— Я весь внимание.

— Ваше высочество, давайте начистоту: ограничивать полномочия инквизиции опасно.

— На это ни у кого и рука не поднимется!

— Но последнее соглашение, подписанное королем…

— Да, пожалуй, документ сыроват.

— Вы хотите сказать, что нашу юрисдикцию можно урезать еще больше?

— Помилуйте, ни в коем случае! Я имел в виду, что соглашение не отражает во всех деталях то, что предстоит сделать как на благо инквизиции, так и на благо вице-королевства.

— Некоторые королевские чиновники теперь полагают себя вправе брать под стражу служителей инквизиции. Имели место прискорбные проявления озлобленности и нетерпимости.

— Мне ни о чем таком не докладывали, — возразил вице-король.

— Нельзя забывать, что покушение на нашу власть — не меньшее святотатство, чем покушение на власть понтифика!

— Разумеется. Я всенепременно накажу всех виновных в этих непростительных проступках.

— Ваша решимость меня радует.

— Это мой долг.

— Благодарю, ваше высочество. — Инквизитор разгладил складки облачения и поправил тяжелый наперсный крест. — Но, с вашего позволения, я хочу обратиться еще с одной жалобой.

— Внимательно вас слушаю.

— Последнее соглашение лишает нас одного важного полномочия: выдавать разрешения на выезд из Перу.

— Именно так.

— Но это же огромная ошибка!

— Хм, не знаю… В любом случае, что я-то могу поделать? Такова воля короля. — Маркиз растянул губы в загадочной улыбке.

— Право выдавать разрешения на выезд помогало нам выявлять беглых еретиков. Если кто-то обращался к нам с запросом, мы искали его имя в черном списке и, если находили сомнительные сведения, запрещали покидать страну.

— Полностью с вами согласен. Досадно потерять столь мощное орудие воздействия. Однако отменить данное положение, увы, не в моей власти, — ответил вице-король с неожиданной твердостью. Инквизитор на секунду вперил в собеседника ядовитый взгляд, потом опустил глаза и с деланым смирением произнес:

— Мне кажется, вы преуменьшаете свои возможности… В любом случае, мы еще вернемся к этой теме. Теперь перейдем к другому прискорбному факту: соглашение запрещает нам вооружать негров и мулатов, состоящих у нас на службе.

— Именно так.

— Но это непозволительно! Инквизиция действует в Лиме более сорока лет, как можно ее разоружать!

— Вы меня удивляете.

Глаза инквизитора стальными буравчиками впились в лицо вице-короля.

— Вот именно, удивляете, — повторил маркиз. — И даже огорчаете. Разве найдется негодяй, способный поднять руку на служителя инквизиции?

— Но это положение просто необходимо исправить!

— Не забывайте, что вооруженные негры способны на преступления и представляют собой большую опасность.

— Только не тогда, когда они сопровождают наших должностных лиц, — возразил Гайтан.

— Да, готов признать, что в этом случае риск не слишком велик.

— Я прошу вас внести официальную поправку.

— Официальную поправку?

— Именно. Указать, что негры имеют право носить оружие, если сопровождают прокурора или альгвасила инквизиции.

— Обещаю обдумать вашу просьбу.

Инквизитор погладил наперсный крест. Слова маркиза его не удовлетворили.

— И как скоро ваше высочество примет решение?

— О сроках мы говорить не будем, но я постараюсь дать вам ответ в ближайшее время.

Инквизитор понял, что аудиенция подходит к концу. «Проклятый рифмоплет, пробившийся в вице-короли, — подумал он, — хочет оставить за собой последнее слово и выпроводить меня ни с чем. Что ж, я сумею дать окорот этому прощелыге».

Маркиз де Монтескларос встал, а значит, согласно протоколу, инквизитор должен был подняться и откланяться. Но Гайтана вдруг поразила внезапная слепота: он сделал вид, будто ничего не замечает, и, не двигаясь с места, принялся внимательно изучать увесистое распятие, висевшее на груди. Власть кесаря и власть Бога сошлись в поединке. Хуан Гайтан, представитель Всевышнего, чувствовал себя почти Богом. Ровным, загробным голосом начал он свою речь, нимало не заботясь о том, что вице-король стоит перед ним, как провинившийся школяр перед строгим профессором.

— Со времен основания святой матери Церкви, — начал он, сосредоточенно поглаживая крест, — обязанность карать еретиков лежала на духовенстве. Чтобы в этом не возникало сомнений, папа Иннокентий III создал инквизиционный суд. Великий папа, поистине святой. И дабы инквизиция не встречала препон на своем благом пути, все понтифики, как и все без исключения монархи, неизменно ставили ее превыше и светской, и обычной церковной власти. Мы получили особые полномочия. Полномочия, исключительные права и полную неприкосновенность во имя охраны чистоты веры. А поскольку в вопросах веры понтифик является высшей инстанцией, юрисдикция инквизиции находится исключительно в его ведении и простирается над королями, вице-королями и всякими судьями, подобно тому как небо простирается над землей.

Тут Гайтан медленно поднял взгляд и словно бы спохватился, заметив, что своим поведением оскорбляет вице-короля. Он встал и отвесил поклон, явно наслаждаясь пусть небольшой, но все же победой. Потом повернулся и величественно проследовал к двери.

А в ушах маркиза де Монтесклароса всё звучали слова, сказанные с нескрываемой угрозой: «Особые полномочия… Исключительные права…»

66

Хибарка, где обитал Диего, притулилась за углом портовой лечебницы. Франсиско стоило большого труда скрывать боль, которую вызывал в нем этот сломленный человек — его нелепая походка и заискивающая улыбка, не сходившая с лица, руки землистого цвета, висевшие, точно плети, вечно опущенные подслеповатые глаза. Жалкая пародия на уверенного в себе врача из Ибатина. Толкнув дверь, кое-как сколоченную из кривых досок, Диего виновато пробормотал:

— Нам сюда.

На двери не имелось ни замка, ни засова, а одна из трех петель была оторвана. Франсиско чуть не плакал от стыда, видя, в какой убогой норе ютится его отец. Перед глазами головокружительно-ярким видением встали их апельсиновый сад и прекрасный светлый дом с синими изразцами. Из темной конуры пахнуло плесенью. Видение рассеялось, и юноша окинул взглядом неумело побеленные глинобитные стены, земляной пол и тростниковую крышу — в ее прорехи заглядывало хмурое небо Кальяо.

— Дожди тут у нас редко случаются, — словно оправдываясь, проговорил Диего.

Под стать жилищу была и обстановка: латунный кувшин и глиняный черпак на столе, заваленном бумагами и книгами. Еще книги — на полке. Соломенный тюфяк. Две скамьи — одна у стола, другая в углу; в глубине комнаты — сундук и шкафчик, давно утративший дверцы. Вместо вешалки — гвозди, вбитые в стену. На один из них Диего повесил свой санбенито.

Он развел тощими руками, словно говоря: «Чувствуй себя как дома» (как будто можно было назвать домом это обиталище изгоя), подвинул вторую скамью к столу и принялся рыться в сундуке, ища, чем бы украсить свое жилище ради дорогого гостя. А юноше суетливое гостеприимство Диего причиняло невыносимую боль, делая отца еще более жалким. Мул, привязанный к изгороди, радостно встряхнулся, когда хозяин снял с его спины поклажу. Франсиско отнес суму в хибарку, поставил на пол. Распаковал одежду, достал увесистую Библию и котомку, в которой что-то звякнуло. Диего удивленно обернулся на звук. Сын жестом подозвал отца: подойди, мол, посмотри сам. Тот сначала не понял, а потом растроганно спросил: «Неужели подарок?» «Да, — хотел ответить Франсиско. — Подарок от твоего верного слуги Луиса. Подарок, который я всю дорогу берег как зеницу ока». Но не ответил: губы не слушались.