— Вы… донесете на меня?

— Это же идолопоклонство, Хосе, — повторил Франсиско, потирая посиневшую шею. — Но не бойся, я не донесу.

Хосе Яру продолжал смотреть на него с недоверием.

— Успокойся, я никому ничего не скажу. Только, пожалуйста, не делай так больше.

57

Чем ближе к цели, тем труднее становилась дорога. Севилья предупредил, что на крутых склонах хребта Вильканота им придется несладко. Дождь перемежался градом, а ночью пошел снег и выбелил всю округу. Горные вершины служили путникам единственным ориентиром. По речушкам плыли льдины, ветер нещадно сек лица и руки. К счастью, вскоре им удалось укрыться в пастушьей хижине, погреться у очага и подкрепить силы горячим супом. Овчары в тех краях отлично знали, чего стоит в ненастье похлебка из баранины, бобов и капусты. Мария Элена с дочками надели на себя столько одежек, что и сами стали похожи на кочаны.

Тропа то резко уходила вниз, то карабкалась вверх, и мало-помалу царство стужи осталось позади. После двух ночевок на маленьких почтовых станциях^[44] путники прибыли в селение Комбапета, знаменитое своими долгожителями и одеждами дивного синего цвета. Столетние старцы открывали в улыбке крепкие белые зубы и ходили, не опираясь на палку. За этим чудом последовало еще одно: город Куско, столица легендарной империи инков.

Солнечные лучи били в стены древних башен, кругом раскинулись пейзажи несказанной красоты. Резвые речушки превратились в оросительные каналы. По склонам спускались ровные террасы, засеянные кукурузой и разделенные невысокими стенами. По направлению к городу цепочками двигались индейцы, ведя в поводу лам, нагруженных продовольствием. Издалека было видно, что Куско — столица древняя, с особым характером и богатой историей.

Извилистая дорога привела путешественников на узкие улочки, которые некогда сотрясались от поступи Великого Инки и его грозной свиты. Вокруг небольших площадей стоял и дома с белеными фасадами и красноватой черепицей, между ними были устроены стойла, загоны для скота и курятники. На главной площади высился грандиозный собор. Перед ним сновали десятки метисов, строивших огромный помост: скоро должен был начаться Божий праздник.

Севилья предложил Франсиско и Лоренсо остановиться в просторном доме его друга Гаспара Чавеса, хозяина мастерской, поставлявшей ткани местным торговцам. Чавес охотно согласился приютить их на несколько дней. Носильщикам разрешили есть и спать в сарае. Хосе Яру был сам не свой, думая только о том, как передать в нужные руки камень-уака.

Приятель Севильи носил синюю фетровую шляпу, которую не снимал ни днем ни ночью, даже мылся в ней. «Лысины своей стесняюсь», — посмеивался он. Во рту у Чавеса недоставало нижних резцов, так что при разговоре язык то и дело высовывался наружу. Впрочем, люди быстро переставали замечать этот досадный недостаток, очарованные шумным дружелюбием дона Гаспара. Вот и сейчас он встретил гостей ликующими воплями, слышными на весь квартал. Девочек расцеловал, а Франсиско и Лоренсо предложил жить в его доме сколько душе угодно.

— Вам, наверное, будет интересно посмотреть на Божий праздник? — поинтересовался он.

— Да, конечно, — ответил Лоренсо.

— Великолепное празднество в честь Господа и церкви, на радость добрым христианам! — высокопарно воскликнул Чавес, и язык его игриво выглянул изо рта.

Оставшись с Севильей наедине, Франсиско спросил:

— А вы с нашим хозяином давно знакомы?

— С Гаспаром-то? Дай-ка вспомнить… Сколько сейчас твоему брату Диего? Лет двадцать восемь, наверное.

— Да, где-то так.

— Значит, тридцать лет назад мы с Гаспаром Чавесом и подружились. Много воды с тех пор утекло, правда?

— Вы познакомились в Куско?

— Тут неподалеку, в горах. Твой отец был свидетелем нашей первой встречи.

— Расскажите! Пожалуйста.

— Интересно тебе? — Севилья улыбнулся, заговорщически подмигнул и положил руки юноше на плечо. — Мало кто знает, что настоящая фамилия моего приятеля вполне созвучна той, которую он носит сейчас, и происходит от слова «шабат», «суббота».

— Так дон Гаспар — еврей?

— Тс-с-с! Для всех этот милый человек — добрый христианин. Стал бы он иначе так расхваливать Божий праздник?

Франсиско недоверчиво покосился на собеседника.

— Ходит к мессе, — стал загибать пальцы Севилья, — исповедуется, таскает статуи святых во время процессий, делает щедрые пожертвования монастырям. Словом, старается как может.

Мастерская Гаспара Чавеса занимала несколько домов, связанных лабиринтом двориков, задворков, галерей и крытых переходов, в которых нанятые метисы и индейцы спокойно могли ткать даже в дождь. Станки не останавливались никогда. Зимой между ними для обогрева ставили железные печурки.

Оказалось, что в мастерской трудились не только наемные ткачи или рабы. Местные власти по договоренности с ремесленниками направляли к ним отбывать наказание воров и прочих преступников, заодно снимая с себя бремя расходов на их содержание и охрану. На ноги арестантам надевали кандалы, но тех, кто вел себя примерно, кормили лучше, а могли и вовсе расковать.

Между станками бродили слуги с метлами и ведрами. Они мыли полы и посыпали их золой, чтобы запах шерсти и мочи^[45] не слишком бил в нос. Но ни вода, ни другие средства не в силах были вытравить тяжелый дух затаенной ярости, въевшийся в катушки, иглы, чаны с красителями и готовые ткани. Скоро, скоро эта ярость выплеснется наружу, захлестнет все вице-королевство.

Тем временем приготовления к Божьему празднику, которые начались загодя, шли полным ходом. В церквях служили молебны, то и дело устраивали шествия. Индейцев усердно наставляли в вере, колокола надрывались, священники водили прихожан на кладбища. В ремесленных кварталах не покладая рук изготовляли кресты, вымпелы и флаги, а на окраинных улицах настаивали чичу и разрисовывали маски.

Хосе Яру места себе не находил: надо было вручить уака вождю Матео Поме, а тот как назло уехал в Гуамангу, хотя говорили, что к празднику обещал непременно вернуться. Ох, не к добру это, не к добру.

К главной площади Куско стягивался народ. По улицам змеились нескончаемые процессии под разноцветными хоругвями. Вот зазвонили колокола, и все пали на колени. Началось шествие монашеских орденов: впереди доминиканцы, потом мерседарии, францисканцы, иезуиты, августинцы и женские обители — каждое братство со своими штандартами. За ними вышагивали инквизиторы, держа в руках ярко пылающие свечи. За духовенством шли члены городского совета и местная знать в парадных одеждах. Замыкали процессию спесивые идальго. Грянул праздник.

Колокольный звон прорвал завесу облаков, и солнце озарило фасад собора. О, славный миг: из дверей показался сам епископ в сияющей митре и нарядной ризе, с дарохранительницей в руках. Священники и почетные жители Куско держали над его преосвященством полог. Был среди них и Гаспар Чавес — лицо серьезное, лысина сверкает: синюю шляпу по такому случаю пришлось снять. Служки усердно махали кадилами в такт шагам, а с балконов на проходящих бросали цветы и брызгали ароматической водой. Время от времени епископ останавливался, и тогда все преклоняли колени пред святыми дарами. Над головами верующих плыли литании.

Однако впереди была вторая часть празднества, совсем не похожая на первую. Сперва следовало отдать дань святости и насладиться благолепием, а потом уж пускаться во все тяжкие. Чинно ступая, епископ возвратился в собор, дарохранительницу убрали, полог свернули, кресты водворили на место.

В полном смятении Хосе Яру высматривал в толпе Матео Пому. Утром дух-уака снова подал голос и предупредил, что, если немедленно не вселится в тело вождя, произойдет нечто ужасное. В наказание за нерасторопность он скрутил ноги индейца судорогой, угрожая вовсе переломать их.

Севилья, который не раз бывал в Куско и уже видел Божий праздник, сообщил Франсиско, что вот-вот начнется поистине языческое действо.