Мало того, дикарям втемяшилось, будто духи эти не только обитают в предметах, но и способны влететь человеку в рот, проникнуть в нутро и заставить танцевать без устали дни и ночи напролет. Богомерзкие языческие проповедники утверждали, будто уака вот-вот явятся, чтобы сокрушить самого Христа. Песенное поветрие, Таки Онкой, сотрясло все высокогорье. Отряды, отправленные на усмирение индейцев, схватили сотни колдунов и колдуний, которым покровительствовали местные вожди — курака^[38].

Но не только идолопоклонство заботило инквизицию. Ведь кукольники самым бессовестным образом насмехались над сановниками, позволяя себе намеки на грешки коррехидора, на мздоимство судьи, на похождения альгвасила, на недостойные наклонности священника. Безобразие! Подобные россказни подрывают веру. Поэтому инквизиция кукольные спектакли запретила, хотя некоторые отчаянные смельчаки все-таки устраивали тайные представления.

В Потоси Лоренсо не собирался сидеть сложа руки. Настоящему воину необходимо поразвлечься. Добродетель, конечно, велит поклоняться кресту и чтить оружие, но душа-то жаждет удовольствий: пышнотелых красоток, вина и веселья. Отец, помнится, так прямо и сказал этому толстомордому брату Бартоломе. А иначе и быть не может: военное ремесло — штука опасная, за него полагается награда. В мирное время гуляй себе по кабакам и веселым домам, а начнется война — грабь да бери женщин силой. Это уж дело святое, так испокон веков повелось. Лоренсо потащил с собой Франсиско. Притон располагался на окраине шумного города и ничем не выделялся среди окрестных строений, разве что был чуть ниже и грязнее. На зеленой двери висел молоток в виде чудища с вываленным языком. Метиска провела друзей в зал, где уже сидело несколько мужчин, которых обхаживали хихикающие девицы. Тут же подоспела мулатка и поднесла гостям по рюмке писко, Франсиско и Лоренсо выпили. Вскоре к ним подошли две женщины. Одна из них, красавица с жемчужно-белой кожей, накрыла руку Франсиско своей нежной горячей ладонью. Ее нарумяненные щеки были упругими и гладкими, точно лепестки розы, накрашенные губки шептали что-то волнующее и непонятное. От взгляда влажных глаз, опушенных густыми ресницами, по телу юноши пошли мурашки. Девица тут же определила, что перед ней неискушенный девственник, редкая птица в их заведении. Она подлила ему писко и увлеченно принялась соблазнять.

Лоренсо меж тем обнял за талию свою подружку и сразу перешел к делу, пожелав немедленно с нею уединиться. Парочка удалилась во внутренний дворик, куда выходили каморки с тюфяками на полу.

Вдруг откуда ни возьмись перед Франсиско появилась бесформенная тетка с запавшим ртом, истошно благоухающая лавандой. Он испугался, подумав, что девушка с нежными ладошками решила передать его своей уродливой товарке. Толстуха расплылась в улыбке, разинув беззубую пасть, и Франсиско отпрянул, но она успокоительно потрепала его по затылку:

— Давай, сынок, выкладывай денежки. И повеселись как следует. Тебе понравилась наша красотка Вавилония?

Франсиско посмотрел на девушку и кивнул. Старуха протянула руку, унизанную кольцами и браслетами. Юноша стал развязывать кошель, а проститутка и сутенерша внимательно за ним наблюдали. В противоположном углу зала послышался громкий хохот, и какой-то мужчина в голубом шелковом кафтане кинулся во двор вдогонку за двумя визжащими девицами.

— Хочешь меня погонять? — прошептала Вавилония.

— Как это?

— Побегать за мной… А потом поймать…

— Поймать?

— Да, — девушка покорно прикрыла лиловые веки. — И делать со мной все что захочешь. Все-все.

Франсиско уставился на нее в недоумении.

— Скажи, чего бы тебе хотелось? — спросила Вавилония. Франсиско пожал плечами и изобразил улыбку.

— Ну же, говори, — она прижалась пылающей щекой к его лицу. — Хочешь коснуться моей кожи? Шеи, например, — тут девица откинула голову назад, чтобы неподатливый клиент мог получше рассмотреть ее белоснежную шею.

На юношу напал столбняк. По животу пробежала горячая волна, ноги похолодели, а ладони вспотели.

— А хочешь знать, что у меня под юбкой? Ну так догони. Догонишь — буду вся твоя. Честное слово.

— Не хочу я за тобой гоняться, — хрипло проговорил Франсиско.

— А приласкать?

Франсиско колебался, дрожал от нетерпения и злился — на самого себя, разумеется. Нежные пальчики чертили волнистые линии на его запястье, а потом подобрались к ладони, пощекотали ее. Юноша тихонько рассмеялся, а девица, воспользовавшись моментом, взяла его руку и прижала к своей обнаженной шее.

— Давай же, потрогай!

Задыхаясь, Франсиско коснулся лилейной кожи, а искусница-Вавилония мягко направляла движения — от горла к затылку, к плечам и наконец к восхитительной груди. Внутри у юноши все вспыхнуло, нестерпимо захотелось схватить, сжать, овладеть. Он неуклюже обнял девицу и впился в сочные губы. Теплая ладонь пробралась ему под рубаху и нырнула в штаны: пальцы стали мокрыми от семени.

Франсиско медленно разжал объятия. Возбуждение схлынуло, уступив место жгучему стыду. Вавилония собралась было встать, но сильные руки удержали ее.

— Чего тебе? — спросила девица, поправляя прическу. — Еще захотел? Придется доплатить донье Урсуле.

Донья Урсула выросла как из-под земли, будто только того и ждала. Юноша, не колеблясь, положил в протянутую ручищу несколько монет. Он успокоился и, решив последовать примеру Лоренсо, приказал:

— Пойдем-ка в какое-нибудь укромное местечко.

Вавилония, чрезвычайно довольная собой, увела гостя в тесную каморку. И там при свете огарка Франсиско наконец-то насладился трепетным женским телом. Потом, лежа на тюфяке, набитом шерстью, девушка поинтересовалась:

— Так я у тебя первая?

— Гордишься, что лишила меня девственности?

— Ничего я тебя не лишала, ты сам с ней расстался.

— А почему у тебя такое странное имя — Вавилония?

— Это не имя, это прозвище.

— Прозвище?

— Да. Я на многих наречиях умею объясняться — и на кечуа, и на тонокоте́, и на языке кака́н. Любое слово как услышу, сразу запоминаю, — объяснила девушка и начала одеваться.

50

Хосе Яру попросил у хозяина разрешения отлучиться на денек: повидать родственников, переселившихся в эти края из Куско. Многих индейцев силой или обманом вынуждали покинуть родные места, чтобы гнуть спину на серебряных рудниках, где работа кипела днем и ночью. Тех, кто осмеливался бунтовать, стригли налысо, нещадно секли и сажали под арест — отчасти усмирения ради, отчасти в назидание остальным.

Ненасытные шахты пожирали людей сотнями и требовали всё новых жертв, которых сгоняли из окрестных общин. Индейцы устраивали невеселую отходную попойку, прощались с соседями, паковали жалкие пожитки и, прихватив с собой единственную викунью, шли навстречу рабской доле. На рудниках их пересчитывали и осматривали, точно вьючных животных, потом мужчин и мальчиков покрепче усылали прямо в штольни, а остальных отправляли в шахтерский поселок, скопище тесных лачуг, больше похожих на норы в отработанной породе. Там их время от времени посещали миссионеры и учили быть добрыми католиками.

Хосе Яру чувствовал себя в этих краях как дома. Его босые ноги уверенно ступали по каменистым склонам, которые испанцы превратили в сущий ад. Кругом ни деревца, ни кустика, только колючие репьи торчали там и сям, словно канделябры. И ни одного мужчины. Все горбатились в штольнях, а на свет выбирались только по воскресеньям, к мессе. Женщины двигались беззвучно, как неприкаянные души, присматривали за тощей скотиной, толкли кукурузу в ступе, процеживали чичу. Ни одна не подняла головы, когда Хосе Яру прошел мимо по извилистой тропке. Какая разница, что за человек там бродит? Помощи все равно ждать не от кого. Вот вернется муж домой — блеснет недолгая радость лучиком солнца. Ребятишки росли себе же на горе, чтобы, повзрослев, заменить отцов и сгинуть во чреве несытых рудников.

Двери лачуг, завешенные камышовыми циновками, были такими низкими, что внутрь приходилось вползать на карачках. Хосе отодвинул шуршащий полог, заглянул в темноту, вдохнул прогорклый запах. Потом сел на корточки у стены. Землю вокруг сплошь покрывали катышки козьего помета. Из убогого жилища вылезла старуха, молча опустилась рядом с гостем и потерла грязное, сморщенное, точно изюмина, лицо.