С превеликим трудом брат Сантьяго де ла Крус выхлопотал для своего ученика разрешение на посещение женской обители. Франсиско неприятно поразило то, как сестры повзрослели и отдалились от него. Исабель все больше походила на мать — тот же невысокий рост, та же робость в золотисто-карих глазах. Зато Фелипа была вылитый отец: она сильно выросла, нос увеличился, лицо посерьезнело и даже посуровело. Их манера держаться внушала уважение. Юноша собрался с духом и рассказал, что собирается ехать в Лиму, учиться на врача в университете Сан-Маркос. Потом немного помолчал и добавил, что, возможно, теперь они очень долго не увидятся. Послушницы бесстрастно посмотрели на брата и пригласили его сесть на скамью в галерее.

Девицы, перебирая четки, стали рассказывать о жизни в будущем монастыре, но то и дело замолкали, стараясь избегать болезненных тем, умалчивая об одиночестве, обидах, страхах и унижении. Юноша слушал и беспокойно ерошил волосы. Когда время визита подошло к концу, все трое встали. Франсиско хотел запечатлеть в памяти образ сестер, зная, что скоро будет с тоской вспоминать этот миг, а они лишь скромно потупились, как того требовал их новый чин. Фелипа, растерявшая всю свою милую непосредственность, тем не менее не удержалась и разбередила старую рану:

— Только смотри, не сбейся с пути, как отец.

Они обменялись взглядами, в которых читались и любовь, и недоверие. Воспоминание о проклятии, павшем на их семью, тенью легло на лица, к глазам подступили слезы. Молча, порывисто Франсиско обнял сестер и, не оборачиваясь, ушел. Но, добравшись до своей кельи, обмакнул перо в чернила и написал на клочке бумаги: «Как только заработаю денег, заберу их к себе».

Простился юноша и с братом Бартоломе. Тучный комиссар почти оправился после апоплексического удара. Тем не менее его пичкали всякой дрянью, призванной очистить от ядов заплывшее жиром тело. Монах глотал лекарства, с отвращением зажимая нос. Он принялся подробно выпытывать у Франсиско, откуда взялась такая мысль, кто надоумил, хватит ли сил осуществить задуманное. Толстяк говорил дружеским тоном и искренне хотел посодействовать, но поневоле сбивался на допрос. Франсиско же, хоть и представлял себе будущее весьма расплывчато, старался отвечать как можно точнее и, в частности, сказал, что именно призвание к медицине помогло ему успешно сделать спасительное кровопускание. «Тот, кто хочет колоть и резать, пусть идет в солдаты; кто хочет исцелять, будет священником, а тому, кто хочет колоть, резать и исцелять, следует стать врачом», — пояснил юноша. Вот потому-то он и собирается в Город Королей.

Брат Бартоломе скривил толстые губы: рассуждения звучали не слишком убедительно.

— В любом случае, — проговорил он, — ты собираешься заняться полезным делом.

И с неожиданным пафосом добавил:

— Но самое главное — это здоровый дух. Хватит с меня еретиков в вашем семействе.

Франсиско удрученно опустил голову.

— Как только прибудешь в Лиму, сразу иди в доминиканский монастырь. Спроси там брата Мануэля Монтеса. Представься и скажи, что тебя послал я. Он отведет тебя в университет.

Франсиско по-прежнему стоял потупившись.

— Ты сделаешь, как я сказал?

— Да, разумеется, — ответил юноша и сжал пухлую, холодную руку комиссара. Кот разинул пасть и издал зычный мяв. Брат Бартоломе перекрестил воздух перед собой:

— Ступай себе с Богом. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Монах откинулся на спинку кресла, явно довольный своей суровой отеческой добротой. Однако Франсиско все не уходил. Стоял молча, не поднимая глаз, точно разглядывал что-то на полу. Видимо, хотел задать еще один вопрос, но не решался.

— В чем дело? — недовольно спросил брат Бартоломе.

— Не благословите ли вы…

— Так ведь уже благословил.

— Нет, я не про Лиму…

Комиссар снова скривил губы: а про что же тогда?

— Не благословите ли проститься с братом Исидро?

Комиссар нахмурился. Лицо его сделалось непроницаемым. Он забарабанил пальцами по подлокотникам и покачал головой.

Юноша предвидел отказ. Брата Исидро мерседарии держали взаперти с тех пор, как его разумом овладел бес. Несчастный вел бесконечные беседы с почившими епископами и обвинял в иудействе чуть ли не все духовенство Кордовы, так что в его келью имел право входить лишь настоятель.

— Нет, — проговорил брат Бартоломе. — Не благословляю.

Франсиско медленно пошел к двери — он как будто чего-то ждал.

— Франсиско…

Юноша обернулся к толстяку, прикованному к креслу. Сердце бешено забилось.

— Ты найдешь того, кого ищешь.

— Я не понимаю…

— Понимаешь, понимаешь. Ты найдешь своего отца.

Лицо Франсиско вспыхнуло, точно от оплеухи. На него неподвижно смотрели светящиеся глаза кота и сумрачные глаза комиссара.

— Но я…

— Он в порту Кальяо.

— Откуда вы знаете?

— Все. Иди уже. Да поможет тебе Господь. — Брат Бартоломе прикрыл веки, давая понять, что разговор окончен.

38

Вечером накануне отъезда Франсиско сложил в кожаную укладку все свои нехитрые пожитки. Слева повесил на ремень пращу из бычьего пузыря, много лет назад сделанную Луисом, а справа — мешочек с деньгами, скопленными за время работы в монастыре. Потом завернул в холщовую рубаху тяжелую книгу, которую в последний момент и после мучительных колебаний преподнес ему брат Сантьяго де ла Крус. Получив подарок, юноша не мог поверить своим глазам: неужели Библия! Не такая роскошная, как та, что хранилась в часовне, и почти без рисунков, но в полном издании. Она начиналась с Бытия и заканчивалась Откровением Иоанна Босгослова, содержала и Песнь песней, и послания святого Павла, и все книги Пророков, и Евангелия, и жизнеописание праотцов, и Деяния Апостолов.

Закончив сборы, Франсиско прилег на циновку, чтобы немного вздремнуть. Он не знал, доберется ли до Лимы целым и невредимым. Первая часть маршрута была ему знакома: предстояло проделать в обратном направлении тот путь, которым их семья девять лет назад бежала из Тукумана. Внезапно размышления юноши прервал какой-то скрип — наверное, крысы разгулялись в темноте. Но вот скрип повторился снова. Нет, на крыс не похоже. Франсиско открыл глаза: в дверном проеме темнела чья-то фигура. Он приподнялся и стал нашаривать огниво.

— Кто здесь?

— Ш-ш-ш-ш… — фигура осторожно приблизилась. Нет, эту ковыляющую походку ни с чем не спутаешь!

— Луис!

Негр присел на корточки и снял с плеча тяжелую торбу.

— Как ты сюда попал?

— Перелез через стену, как же еще! — зашептал негр. — Опасно, конечно, но что поделаешь.

— До чего же я рад тебя видеть! А знаешь, завтра я отправляюсь в Лиму!

— Именно поэтому я и пришел.

Франсиско пожал Луису руку:

— Спасибо!

В темноте они долго смотрели друг на друга. От негра исходил запах земли.

— С тобой хорошо обращаются?

— Мальчик, я всего лишь раб.

— Ты скучал по мне?

— Да. Именно поэтому я и пришел, — повторил Луис.

— Огромное спасибо!

— И потом, у меня есть кое-что для лиценциата.

— Для папы?

— Да. Разве не к нему вы едете?

— Конечно… Вот только смогу ли я его отыскать там, в столице?

— Обязательно, мальчик.

— Дай-то Бог! — Франсиско подвинулся на циновке, чтобы негр мог сесть. — Но почему ты так уверен?

— Так я же сын колдуна.

— Но ты был совсем маленьким, когда тебя изловили.

— Таким же маленьким, как вы, когда изловили лиценциата.

— Его не изловили, его арестовали, чтобы судить в Лиме.

— А что, есть разница?

Два человека, сидевшие рядом в глухой тишине кельи, улыбнулись друг другу. Сердца их бились в унисон. Лет тридцать тому назад отец Луиса, шаман их племени, внезапно рухнул навзничь, сраженный загадочным раскатом грома, и не отвечал, сколько сын ни тряс его. Пестрая маска неподвижно смотрела в небо. Тут из леса выскочили охотники на рабов, схватили мальчика, связали и били, пока он не перестал сопротивляться. Потом ему и другим пленникам надели на шею здоровенную тяжелую колодку и долго гнали куда-то, не давая ни есть, ни пить. Путы истерли ноги несчастных в кровь, спасения не было. Обезлюдевшие деревни, встречавшиеся на пути, захватчики поджигали. Если кто-нибудь пытался бежать, его тут же ловили и длинным ножом отрубали голову. Затем всех заперли в каком-то сарае на морском берегу и держали там, пока не подошел невольничий корабль. Их затолкали в зловонный трюм, на щиколотки надели кандалы. Некоторые пленники испустили дух сразу, других раз в три дня выводили на палубу, сажали в круг и кормили мукой, не переставая при этом стегать плетками. На ногах у Луиса образовались незаживающие язвы. Однажды он проснулся оттого, что кто-то тяжело привалился к его плечу: то был труп товарища по несчастью. Узников связывали так, что подбородок касался колен. Люди мерли как мухи. Луис утратил всякую способность соображать и чувствовать. Наконец оставшиеся в живых ступили на твердую землю — по-прежнему в колодках, в кандалах, под свист бичей. Мальчик решил умереть и, следуя примеру других страдальцев, отказался пить мутную воду и есть муку. Тогда ему прижгли рот раскаленными углями и пригрозили, что заставят жрать эти угли вместо муки. В Потоси он немного пришел в себя и пытался удрать, но был так слаб, что его быстро нагнали и саблей глубоко рассекли мышцы на бедре. Могли, конечно, и обезглавить, но не стали, надеясь выручить хоть что-то за молодого невольника. Рану зашили и стали ждать, не найдется ли покупатель на этот порченый товар. И такой нашелся: лиценциат Диего Нуньес да Сильва купил и хромоногого раба, и одноглазую, никуда не годную рабыню. Он взял обоих к себе в услужение и отвел в церковь, где их окрестили именами Луис и Каталина, а заодно нарекли мужем и женой.