— Марран!^[19] — восторженно кричали зрители, столпившиеся у ограды.

— Марран! — подхватил Франсиско, захваченный диким зрелищем.

Метис радостно осклабился, на чумазой физиономии сверкнули белые зубы. Он начал приплясывать перед публикой, оравшей непристойности. Замахнулся свиной головой на какого-то негра, затем на мулата, потом приставил ее себе к причинному месту и наконец зашвырнул за забор, где толпа принялась пинать трофей, точно мяч. Франсиско вдруг заметил, что ни Диего, ни Луиса рядом нет. Не было их и среди весельчаков, которые устроили настоящую свалку из-за отрезанной головы, не нужной никому, кроме бедолаги идальго, набравшего полные руки камней, чтобы отогнать от нее собак. Тут подоспел хозяин одной из повозок, испанец, и велел «треклятым лентяям» быстрее заканчивать погрузку.

Откуда ни возьмись рядом с Франсиско возник Диего и сказал:

— Все, уходим.

Братья спешно покинули бойню. Миновали покосившиеся ворота и стали спускаться к реке.

— А Луис? — спросил Франсиско.

В ответ Диего лишь прижал палец к губам. Он явно торопился и шел большими шагами, Франсиско трусил за ним следом.

— А мул?

Но Диего велел братишке помалкивать и поскорее уносить ноги.

Сзади раздались крики:

— Марраны! Марраны!

— Бежим! — приказал Диего.

Мальчики свернули с дороги и нырнули в спасительную гущу кустарника. Колючие ветви царапали им руки и лица. А крики меж тем всё приближались, послышался топот, засверкали лезвия ножей: «Марраны! Стой! Держи!» Братья притаились в зарослях ежевики и сидели там, пока преследователи не скрылись из виду. Страх отпускал беглецов медленно, точно дурной сон. Кругом щебетали птицы, а одна ворошилась совсем рядом.

— В чем дело? Почему за нами погнались?

Диего только хлопнул брата по плечу, вздохнул и улыбнулся.

Раздвинув кусты, они выбрались на дорогу.

— Бежим, — снова велел Диего.

— Куда?

— Догонять Луиса.

Вскоре мальчики увидели своего мула, рядом с которым ковылял Луис. Он заметил братьев, но останавливаться не стал. Диего одобрительно помахал негру рукой: на спине у мула висела котомка, плотно набитая мясом. Затея удалась.

— Это всего лишь небольшое возмещение нанесенного нам ущерба, — усмехнулся старший брат, с удовольствием оглядывая добычу. — Хотя любой из подсвечников, конфискованных братом Бартоломе, стоит куда дороже.

— Вот просто убил бы, — сказал Франсиско и, нахмурившись, добавил: — Честное слово.

— Кого, комиссара-то? — Диего тряхнул головой. — Я бы его с удовольствием задушил, зарезал, растерзал. Но кому под силу прикончить эдакого борова? Он же король свиней. Настоящий свиной император.

— Да, грязная свинья. Марран.

— Франсискито.

— Что?

— Не смей произносить этого слова — «марран».

— Почему?

— Можешь называть комиссара свиньей, хряком, чушкой, дьявольским отродьем. Только не марраном.

Франсиско решительно ничего не понимал.

— Марранами, — объяснил, помрачнев, старший брат, обзывают нас. И папу.

♦ ♦ ♦

— Как вы можете утверждать, будто я отвергаю Бога! — восклицает Франсиско. — Ведь я только что рассказал вам, что неустанно размышляю над Его заветами и следую Его воле.

— Отвергаете, отвергаете, сын мой, — устало вздыхает монах, которого тяготят и рассуждения арестанта, и теснота камеры.

— Но вспомните хотя бы слова из Матфея, — настаивает узник. — Иисус сказал: «Не всякий, говорящий Мне: „Господи! Господи!“, войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного». Так вот, я исполняю волю Отца моего Небесного. А инквизиция жаждет меня покарать.

Брат Уруэнья отирает вспотевший лоб. Как же трудно побороть Люцифера! «Этот человек окончит свои дни на костре», — думает он.

22

Торибио Вальдес в сопровождении брата Бартоломе решительно направлялся к дому Нуньеса да Сильвы. Даже издалека было видно, что капитан копейщиков так и пышет злобой. Он вошел не постучавшись и не поздоровавшись. Монах, тряся телесами, ввалился следом, держа на руках кота. Оба уселись в гостиной и велели всей семье предстать пред их очи. Альдонса по своему обыкновению предложила гостям сладостей, но капитан Вальдес, грозно насупившись, отказался: разговор предстоял серьезный. Диего успокоительно подмигнул Франсиско: мол, ясно, о чем пойдет речь.

— Существуют поступки праведные и поступки постыдные, — начал доминиканец глухим голосом, не предвещавшим ничего хорошего. Его глаза под опухшими веками горели гневом.

Капитан кивнул.

— Обычно люди стараются загладить постыдные поступки праведными деяниями. — Выдержав мучительную паузу, комиссар продолжил: — Впрочем, чего стоит ожидать от лиц, творящих непотребства, даже находясь под подозрением в тягчайших грехах?

Несчастное семейство взирало на монаха испуганно, как зверушки, которым вот-вот свернут головы.

— К капитану Вальдесу поступила жалоба в связи с хищением, — удрученно произнес брат Бартоломе.

Капитан опять кивнул.

— И хищение это совершили те, кто сами в неоплатном долгу перед христианским сообществом. Или вы забыли, что сейчас в Лиме святая инквизиция, не жалея сил и времени, пытается спасти душу еретика? Так-то вы отблагодарили власти и священнослужителей, которые и здесь, и в столице неустанно пекутся о защите веры?

Торибио Вальдес нахмурил брови и выгнул рот подковой: он внимательно слушал и восхищался красноречием брата Бартоломе.

— Так вот, это хищение, этот постыднейший поступок…

— Какое хищение? — пискнула Исабель, но Альдонса попросила дочь не перебивать святого отца.

— Это хищение, этот постыднейший поступок, — продолжал монах, — есть прямое доказательство дурных наклонностей, пустивших глубокие корни в данной семье. Мы предполагали, что ее члены, за исключением обвиняемого, — доминиканец нарочно не назвал дона Диего по имени, — не подвержены злу.

Он снова замолчал и некоторое время сосредоточенно гладил кота. Потом поднял горящие гневом глаза.

— Однако это не так! И посему, — комиссар сбавил тон, — я принял решение прекратить занятия, которые проводит здесь брат Исидро. Лишние знания не идут на пользу неблагодарным ученикам. Для исцеления их душам нужен иной опыт.

Капитан восхищенно покачал головой: вот ведь настоящий златоуст!

— Диего и Франсиско, — продолжал меж тем брат Бартоломе, — будут регулярно посещать монастырь Святого Доминика. Там их наставят на путь истинный. Образованием женщин я займусь лично.

Не того ждали провинившиеся от строгого доминиканца. Торибио Вальдес тоже изумился: сменить учителей и прекратить уроки — разве это справедливая кара за покушение на чужую собственность? Или святой отец шутит?

— А чтобы покрыть часть расходов на обучение в нашей обители, — проговорил, не переставая хмуриться, брат Бартоломе, — вы должны будете внести пожертвование.

— Но у нас же ничего не осталось! — запротестовал Диего.

— Молчи, глупец! — одернул мальчика комиссар. — Щедрое сердце всегда найдет, чем поделиться. Нет материальных ценностей — подойдут и духовные.

— Да, конечно, — ответила Альдонса, стараясь загладить бестактность сына.

Монах бросил на нее одобрительный взгляд, но затем вновь вошел в роль сурового инквизитора.

— Впрочем, в этом доме наверняка кое-что завалялось.

Диего сжал кулаки и закусил губу: «До нитки хочешь нас обобрать, сукин ты сын», — еле слышно процедил он.

Брат Бартоломе обратился к покорной Альдонсе:

— Вели-ка принести ящик с инструментами твоего мужа.

В укладке с хирургическими инструментами дона Диего хранились ножи разной формы, пробойники, экстракторы, пилы, долота, ланцеты — одни стальные, другие серебряные. Присматривал за ними Луис: мыл, точил, аккуратно раскладывал по местам. Негр делал это с превеликим усердием, ибо только цвет кожи помешал ему развить природную склонность к медицине. Часто, перекипятив и начистив все до блеска, раб «играл в лиценциата»: поднимал ланцет, точно перо, и рассекал им вену воображаемого пациента, разбитого параличом; или, зажав в руке экстрактор, извлекал наконечник стрелы из плеча раненого, также являвшегося плодом его фантазии. А то в шутку размахивал скальпелем перед носом Франсиско, если озорник хватал пилу или пробойник. Все инструменты дон Диего когда-то приобрел в Потоси. Когда доктора арестовали, Луис поклялся себе хранить их до его возвращения. Хозяйка велела принести заветную укладку, но слуга только растерянно хлопал глазами.