— Да, — посоветовал он, — и заверни их в какое-нибудь одеяло, чтобы смрад, который эти сочинения источают, не осквернял дом.

Именно книги брат Бартоломе считал источником злополучий лиценциата Нуньеса да Сильвы. «Из них в его душу проникли тлетворные идеи и помутили разум. Не Божью истину содержат они, но измышления лукавого».

Альдонса внимала монаху с надеждой. Его властью мужа вырвали из дома, так, может, его властью и вернут. В руках брата Бартоломе была и судьба детей. Размер ущерба, нанесенного их семье, свидетельствовал о могуществе комиссара. А Альдонса была приучена склоняться перед сильными мира сего. Потому и склонялась перед доминиканцем, который в последнее время не уставал повторять, что желает им только добра. Тыкал в воздух перстом и провозглашал:

— Путь веры узок, но прям.

Потом сгибал толстый палец и продолжал:

— Еретические же заблуждения ведут по кривой дорожке.

Альдонса надеялась, что, если она станет слушаться и соглашаться, грозный комиссар замолвит словечко там, в Лиме, и суд проявит милость к отцу семейства. А потому завернула книги не в одно, а даже в два одеяла. Она ненавидела их, но брала в руки с нежностью, ведь над ними ее супруг просиживал долгие часы. «Нет, больше вы не будете отравлять наш дом», — прошептала Альдонса и с силой захлопнула сундук.

— Никто вас больше читать не станет. Ненавистные.

Брат Исидро неожиданно предложил возобновить занятия в домашней школе — чтобы отвлечься от тягостных мыслей. Диего был категорически против. Остальные колебались.

— Я посоветовался с братом Бартоломе, — пояснил мерседарий. — Он не возражает.

Диего вскочил, не скрывая гнева и отвращения.

— Брат Бартоломе не оставит вас, — продолжал монах, сделав вид, что ничего не заметил. — Поможет не сойти с пути истинной веры. Под его присмотром мы вернемся к ежедневному изучению катехизиса.

— Путь веры узок, но прям. — Франсиско ткнул в воздух пальцем, передразнивая комиссара.

— Если брат Бартоломе настаивает, мы согласны, — сказала Альдонса.

На следующий вечер ученики уселись вокруг стола. Но выглядели вялыми, подавленными и совсем не интересовались уроком. Напрасно брат Исидро перескакивал с одной темы на другую, чтобы хоть немного расшевелить своих подопечных. Наконец он предложил им почитать назидательные новеллы из сборника «Граф Луканор».

— Принеси-ка сюда книгу, — попросил монах Фелипу.

— В этом доме не осталось книг, — резко ответила Альдонса.

— Как так?

— Для нас они больше не существуют.

Монах принялся нервно тереть запястья, запустив руки в широкие рукава облачения.

— А вы что же, не знали? — удивилась Фелипа. — Разве брат Бартоломе ничего вам не сказал?

— Да, разве «святой комиссар» вам не сообщил? — криво усмехнулся Диего.

— Если кто-нибудь предложит за эти сочинения хоть какие-нибудь деньги, — зло проговорила Альдонса, — я охотно продам их все до единого. Хоть сейчас.

Только кто согласится тратиться на какие-то сомнительные и даже опасные фолианты? Пусть теперь плесневеют в сундуке под замком, раз навлекли на семью позор и не счастья.

Франсиско придерживался на этот счет иного мнения. Движимый тоской по отцу, он частенько прокрадывался в комнату, где стоял сундук, садился на пол и вспоминал папу. Под крышкой угадывалось немолчное биение тайной жизни, сквозь крашеные стенки струился ее мягкий свет. Там, внутри, легендарные личности, сотканные из слов, вели друг с другом тихие разговоры. Наверняка Плиний пересказывал впечатлительному Горацию главы своей «Естественной истории», а Давид вдохновенно пел псалмы архипресвитеру Итскому. Мальчик знал, что мать не поняла бы его, Исидро Миранда пришел бы в ужас, а Диего стал бы насмехаться.

♦ ♦ ♦

Брат Уруэнья бормочет молитву. Франсиско глядит на него с нежностью и печалится, что гость скоро оставит его одного во тьме зловонной камеры, наедине с грызучими кандалами. Они вместе вспоминают месяцы, которые врач прожил в этом городе, переехав на юг страны из Сантьяго-де-Чили с женой Исабель Отаньес и дочуркой Альбой Эленой. Путешествие было похоже на то, что он проделал когда-то восьмилетним мальчуганом, покинув вместе с родными оазис Ибатина и перебравшись в блистательную Кордову. Его отец тогда тоже чувствовал, как вездесущая инквизиция дышит ему в затылок.

— Святая инквизиция печется о нашем благе, — настаивает монах. — Я здесь, чтобы поддержать вас. Мы можем беседовать столько времени, сколько потребуется.

Франсиско не отвечает. Глаза его блестят.

— Вы же ученый человек и не можете так глубоко заблуждаться. Наверняка что-то смущает ваше сердце. Доверьтесь мне, и я обязательно помогу.

Франсиско пытается поднять руки. Ржавые цепи звенят.

— Откройтесь мне, — уговаривает его доминиканец. — Я постараюсь понять.

Для пленника эти слова — просто бальзам на душу. Первые человеческие слова с тех пор, как его увели из дома. Однако он не спешит с ответом, ибо знает, что ему объявлена война не на жизнь, а на смерть.

19

Какая-то тень легла на стол из рожкового дерева. Пятеро учеников и учитель вздрогнули: внезапное появление брата Бартоломе их напугало. Дальше занятия проходили под его наблюдением.

По окончании урока Альдонса, с трудом передвигая ноги, принесла комиссару чашку шоколада и пирог с инжиром. Диего извинился, забрал перо и тетрадь и ушел. Позже за ним последовали Исабель и Фелипа. Комиссар по этому поводу ничуть не расстроился, знай себе улыбался и гладил кота. А Франсиско остался: ему хотелось послушать, о чем монахи будут говорить с мамой. Мальчик уселся на пол и сделал вид, что внимательно рассматривает карту.

— Вы храните книги в надежном месте? — спросил комиссар, шумно прихлебывая шоколад.

— Я все сделала как велено.

— Это опаснейшие сочинения, — проговорил брат Бартоломе, набив рот пирогом. — И потом, их слишком много.

— А вот муж, — робко заметила Альдонса, — всегда сокрушался, что их слишком мало. Ничтожно мало по сравнению с библиотеками Лимы, Мадрида и Рима.

— Да ладно! — расхохотался доминиканец, плюясь крошками. — Что за нелепые сравнения! Тут вам не Мадрид и не Рим. Мы живем в глуши, где полно безбожников и прочих грешников. Здесь никто не заводит домашних библиотек. Вот еще вычуры!

То же слово — «вычуры» — употребил когда-то в Ибатине злобный коротышка брат Антонио Луке. Альдонса потупила опухшие от слез глаза.

— Видал я похожие собрания и в других домах… — Брат Бартоломе отряхнул рясу и поднял брови домиком. — Да, вот именно. И все же… — он замолчал, откусил еще кусок пирога и запил его изрядным глотком шоколада.

— И все же… — вступил в разговор брат Исидро, помогая доминиканцу вернуться к прерванной мысли.

— Ах да. — Брат Бартоломе снова отряхнул облачение. — Я хотел сказать, что это довольно ценные книги.

Альдонса растерянно заморгала. Франсиско поднял голову от разноцветной карты и уставился на тушу в черно-белом одеянии.

— Ценные?

— Да, дочь моя.

— Раз так, я их продам, святой отец. Хоть сейчас, вы же знаете.

Брат Бартоломе похлопал себя по ноге, подзывая своего любимца. Кот выгнул спину, широко открыл горящие глаза и одним махом вскочил на колени к хозяину.

Доминиканец запустил пальцы в густую белую шерсть:

— Не будем спешить.

— Я не хочу хранить эту библиотеку в доме. Вдруг она навлечет на нас новые беды, принесет еще большее несчастье. В книгах яд, вы же сами говорили.

— Но если ты их продашь… — монах ласково теребил толстый кошачий хвост, — то рискуешь отравить покупателя.

Альдонса закусила губы и торопливо поправила прядь волос, выбившуюся из-под черной накидки.

— Но нам нужны деньги, — проговорила она с мольбой в голосе. — Мне семью нечем кормить. У меня на руках четверо детей. Только поэтому я и хотела продать…