Сидя у телефона в участке, Кафарата тоже увидел, как автомашины с арабами проехали по дороге на Иерусалим. Он даже обрадовался тому, что много арабов уезжает из Хеврона. Но стоило ему выйти на улицу, как от его радости не осталось и следа: на улицах было полно арабов, которые забрасывали камнями еврейские дома. Кафарата собрал всех своих конных полицейских и попытался разогнать погромщиков. У него на глазах из одного дома выскочили двое молодых евреев, и Кафарата приказал своим людям оградить их от арабов. Не помогло: один из евреев получил сильнейший удар камнем по голове, второго пронзил брошенный в него клинок, и оба упали под копыта лошади Кафараты, а его самого скинули с лошади, но он остался невредим. Кафарата бросился назад в участок, дозвонился до Иерусалима, но услышал: «Людей нет». Он сел на лошадь, взял винтовку, запас патронов и поскакал в город.

У дома Слонима толпа арабов ломилась в дверь. Евреи забаррикадировали ее изнутри, но у нападавших были топоры, и дверь начала разлетаться в щепки. Осажденные разбежались по комнатам, а там их ожидал град камней, летевших с улицы под хохот и угрозы арабов.

В одной из комнат Гродзинский увидел свою мать. Она сидела на полу и кричала. Лицо у нее было в крови. Гродзинский огляделся по сторонам, увидел в углу тяжелый книжный шкаф, с трудом отодвинул его так, что за ним появилось свободное пространство, и спрятал туда сначала мать, потом еще одну девушку, потом молодого ешиботника, а потом залез сам. Задыхаясь в пыли, они сидели чуть ли не на голове друг у друга, а вокруг бушевала смерть.

Погромщики врывались в каждый дом и убивали всех подряд. Женщин насиловали, потом убивали, а если у них на руках были кольца, отрезали их вместе с пальцами. Кому-то сначала выкололи глаза, кому-то вспороли живот и размазали кровь по стенам.

Толпа погромщиков докатилась до больницы «Бейт-Хадасса» и стала ломиться в запертые двери с криками: «У нас — раненые! Помогите!» Еврейские врачи немедленно открыли двери, и арабы с радостными воплями ворвались внутрь, разгромив всю больницу.

В это время к «Бейт-Хадассе» подъехал Кафарата и приказал своим полицейским стрелять.

— В людей или в воздух? — спросил один из них.

— В людей, черт бы вас побрал! — заорал Кафарата и выстрелил первым.

Один из арабов упал. Раздался залп, но полицейские-арабы побоялись стрелять в своих. Кафарата убил еще двух погромщиков. Толпа начала разбегаться. Кафарата продолжал стрелять и топтать конем убегавших арабов.

Услышав дикий крик в одном из домов, Кафарата спешился и вбежал туда. Перед ним стоял огромного роста араб, который уже занес саблю над ребенком, но, увидев Кафарату, бросился на него. Сверкнуло лезвие, араб промахнулся, и, прежде чем он успел снова занести саблю, Кафарата выстрелил в упор прямо ему в лицо. В эту минуту Кафарата увидел в углу на кровати женщину, всю в крови, которой зажимал рот араб. Кафарата узнал в нем полицейского из Яффо. Тот был в гражданской одежде и держал в руке кривой кинжал.

— Хаваджа Каф, хаваджа Каф, не стреляй! — закричал он.

А женщина закричала:

— Убей его, убей!

Кафарата выстрелил в своего бывшего подчиненного и убил его наповал.

На улице Кафарату ждал еврейский полицейский Бружинский, фамилию которого он никогда не мог выговорить. Бружинский был без шлема, на руке у него была кровь.

— Вы ранены? — спросил Кафарата, кивнув на руку.

— Никак нет, сэр, — ответил Бружинский. — Испачкался. Хочу доложить, сэр, я убил двух арабов.

— А я — семь, — устало сказал Кафарата. — Итого девять. Где тут можно выпить воды?

Бружинский собрался было ответить, но тут с другого конца улицы раздались странные глухие удары. Они были слышны особенно ясно, потому что вокруг стояла гробовая тишина. В соседних домах лежали раненые евреи, которых еще не успели увезти в больницу. Они не звали на помощь, боясь, что погромщики вернутся. Некоторые притворились мертвыми. И среди этой тишины раздавалось все ближе и ближе «бум-бум-бум».

Кафарата и Бружинский разом обернулись. К ним приближался высокий, тощий человек, босой, в рваной белой рубахе, перепачканной кровью, и в грязных кальсонах. Он катил перед собой какой-то большой шар, ударял по нему то одной ногой, то другой и подпрыгивал с веселым кудахтаньем.

— Городской сумасшедший Меирке, — сказал Бружинский, опережая вопрос начальника. — Безвредное существо, сэр.

Увидев людей в форме, Меирке остановился метрах в двадцати, сел прямо на дорогу и обеими руками прижал к себе шар.

Полицейские подошли поближе. Меирке зарычал. Присмотревшись, Кафарата увидел у него в руках отрубленную голову старого еврея, на которой еще держалась черная бархатная ермолка. Меирке бережно снял ермолку, ласково погладил потертый бархат и надел ее на голову. Потом посмотрел на полицейских и с гордостью сказал:

— У Меирке есть ермолка.

х х х

Погром прекратился лишь к полудню.

Шестидесятивосьмилетнего раввина Меира Шмуэля Кастеля, семидесятилетнего раввина Цви Драбкина и еще пятерых евреев арабы оскопили, прежде чем убить. Пекаря Имермана сожгли живьем в пламени от его же примуса, дочь хромого аптекаря изнасиловали и убили, как и его самого. Ицхака Абушдида и гостившего в Хевроне учителя Дубникова из Тель-Авива задушили веревкой. Семидесятилетнего Ицхака Абу Хана привязали к двери и замучили до смерти. Двухлетнему Менахему Сегалю проломили голову. Из всей семьи Слонимов остался в живых только годовалый Шломо, которого спрятали арабские соседи.

Во дворе полицейского участка лежали трупы шестидесяти семи мужчин, женщин и детей. Их похоронили в братской могиле.

Во время погрома одни арабы убивали евреев, другие — спасали. Спасенные евреи написали письмо наместнику, в котором была такая строчка: «Если бы не арабские соседи, от еврейской общины Хеврона не осталось бы ни единой живой души».

Через два дня после погрома в Хевроне арабы решили атаковать Тель-Авив. Они собрались около мечети в центре Яффо и двинулись в соседний еврейский квартал, покинутый жителями еще утром. Там оказался только извозчик Барух Розин с двумя сыновьями, а арабов было тысячи две. Розина с сыновьями толпа арабов разорвала на куски.

К центру Яффо подоспели бойцы ХАГАНЫ, и туда же были стянуты силы еврейской полиции. Завязалась перестрелка, в которой были убиты шестеро арабов.

Бойцы ХАГАНЫ не дали арабам устроить в Тель-Авиве такую же резню, как в Хевроне, и арабы устроили ее в Цфате.

В Цфате жили десять тысяч арабов и три тысячи евреев. В распоряжении начальника местной полиции было всего два десятка полицейских. Подкрепления ему не прислали. Когда по всей стране резня уже подходила к концу, в Цфате погромщики ворвались в еврейский квартал, подожгли его и убили восемнадцать евреев. Только через полчаса полиции удалось остановить погром, стреляя в озверевшую толпу. Начальник полиции убил двух арабов.

Десяти дней погрома хватило, чтобы многие евреи изменили свое отношение к арабам.

Услышав от знакомого учителя, что тот всегда ненавидел арабов, Агнон сказал:

— Я их не ненавижу и не люблю. Единственное, чего я хочу — не видеть их. По-моему, если сейчас что и нужно сделать, так это построить большое гетто для полумиллиона евреев в Эрец-Исраэль, иначе всем нам, не дай Бог, конец.

x x x

В Хайфе волнения начались раньше, чем в Хевроне. Проповедники в мечетях призывали отомстить евреям, оскверняющим на Храмовой горе святые для мусульман места. А в Нижнем городе арабы раздавали заранее отпечатанные листовки, призывающие отомстить за кровь их братьев в Иерусалиме.

О том, что в городе неспокойно, Домет услышал от соседей. Они сказали: «Мусульмане что-то затевают, но мы не вмешиваемся». Домет заволновался. Соседи, неправильно поняв его волнение, сказали, что христианам ничего не грозит — будут бить только евреев.

Домета прошиб холодный пот.