Кажется, это первая наша запланированная совместная вылазка. Без происшествий.

— Давай представим, что это свидание.

— Да ну. Я с девушками на свидания не хожу! Тем более, с малявками.

Зачем она ведёт себя, как маленькая?

— Не хмурься, морщина на лбу будет.

Она берёт моё лицо в свои руки и разглаживает большими пальцами щёки, лоб. Неприятно — как будто втапливает грязь.

— Ладно, не дёргайся.

К чему это?

Она целует меня в лоб. Я бы хотела уснуть.

— Пошли, чего расселась-то!

Галерея открывает нам свои залы — огромные и пустые.

— Простите, нам для статистики. А вы откуда?

— Она — родилась здесь, а я так, заезжая.

— Вы где-то учитесь?

— Во ВГИКе.

Я молчу, не хочу говорить.

— Ничего себе! Интересно-интересно. Ну, наслаждайтесь.

— Спасибо!

Мы отходим к картине с голой толстой женщиной.

— Ты режиссер?

— Режиссерка… Да ладно, не спеши удочки сматывать. Я отчислилась давно, ха-ха. Да и не оттуда.

— Опять наврала все?

— Чуток преувеличила.

Хорошо. Не так страшно.

— А чего камеру с собой не возишь?

— Очень смешно. Не мешай мне наслаждаться искусством.

Искусством не наслаждаются.

— Чего говоришь?

— Я… ничего.

— Ну, супер. Все, давай по разным углам разойдёмся. В центре зала встретимся.

Я отхожу ровно в центр зала и верчусь на месте, разглядывая всё разом и ничего конкретно.

— Так хотела со мной встретиться?

Она подходит.

— Нет. Лучше бы мне тебя вообще не встречать.

— Это из стиха?

Она вечно так делает — как бы мешает моё сознание со своим. И теперь я вынуждена вспоминать, о каком стихе говорила. Может быть, она его выдумала.

— Тебе нравится экспозиция?

Я молчу.

— Ну, вот эта картина, например?

Я всё продолжаю молчать. Она указывает на что-то, чему нет названия — я не могу разглядеть маленькую белую табличку. Только голубое, красное, жёлтое. Только луч акварели — или это не акварель. Я не знаю. Почему-то оно мне улыбается, как будто у него есть лицо.

— Это же просто птенец.

Говорю.

Её, по-видимому, это умиляет. Она странно улыбается.

— Чего ты?

— Ты очень смешно говоришь о вещах, которые тебе важны. Как будто они совсем чужие. Надо же так показать, чтоб не дай бог не украли, да? Бабушка научила? Такая ты еще глупая, маленькая.

— Да, это просто птенец.

Дальше мы ходим по красивому старому полу совсем одни в большом пространстве других малозначительных картин. Мне кажется, птенец щебечет из-за угла, просит вернуться к нему.

Но я боюсь посмотреть.

В конце концов, она сама уводит меня — ей хочется есть.

— А пошли в кафешку!

— В шашлычку?

— А тут есть? Пошли!

Шашлычки не то же самое, что кофешопы — они не обманывают русского человека своим названием. И мы идём есть разное мясо.

Иногда я думаю: что, если бы по нашему путешествию сняли фильм? Это была бы очень скучная картина. Две непонятные девушки. Как бы они представили её? А меня? Кем бы я была?

В «О чём говорят мужчины?» есть сцена придорожного кафе, где те самые мужчины о чем-то говорят и едят, почти как мы, очень вкусный шашлык. Только они друзья. Кто мы с ней такие? Зачем мы поехали вместе?

Мне хотелось её рядом, когда мы летели в самолёте — я сильно боюсь летать. Но только в процессе полёта стало понятно, что она летит в пустоту, то есть ко мне. И останется надолго.

— Лицо попроще сделай, щас прыщ выдавишь таким напряжением лба.

— Ну у тебя и остроты.

— Остроты… ха-ха-ха… остроты! Че за слово?

— Почему ты иногда себя так ведёшь?

— Как быдло?

— Ну… да.

— Потому что я не считаю себя выше других, зазнайка. Тебе бы тоже поучиться.

— Спасибо. Учту.

Мы помолчали, пережёвывая баранину.

— Кстати, я хочу улететь в Москву.

Это я сказала.

— Поживёшь без меня немного?

И это.

— Ты дурочка?

А вот это уже не я.

— Пошли, нам надо ещё машину отогнать в гараж. Не будет же она здесь под окнами стоять. Ты всё равно не сядешь в неё, пока я не вернусь.

— Дай мне денег, я полечу с тобой.

— Зачем? Наслаждайся здесь без меня. Я тебе даже квартиру оставляю.

— Ну, глупая, что ты задумала?

— Ничего.

Я задумала побег.

* * *

Я наблюдательница. Маме это всегда не нравилось. Но когда я стою перед ней с чемоданом, упирающимся в ногу, что я ещё могу? Только наблюдать, как мало-помалу она собирает своё привычное выражение лица, чтобы ничего не показать.

Конечно, я наблюдательница. Я должна различать всё, чтобы ничего не прошло мимо. А ведь многое может пройти. Например, как у неё тушь течёт. Без этого не поймёшь — она рада.

— Привет-привет.

— Ну, привет, взрослая дочь.

— Я поживу?

— Живи, кто тебе запрещает.

И я стала жить. Только домой старалась не возвращаться до ночи и, пока она спала, тихо шла до своей кровати прямо в обуви, чтобы в комнате закрыть дверь, разуться, свесить одежду на стул и уснуть совершенно голой — может быть, только в одних трусах. Чтобы наутро она знала, что заходить нельзя. Нагота казалась священнее личного пространства.

Опрометчиво было улетать вот так. Она мне ничего не писала — я не знала её номера, не давала ей свой. Если она захочет украсть ключи от квартиры, я не узнаю тоже. Машину? Пожалуйста. В конце концов, может быть, она только притворялась, что не умеет водить. Я не могла знать этого наверняка, как и всего остального — мы редко говорили по существу.

Я сравнивала её и себя, стоя утром перед зеркалом, когда мама уже покидала дом и шла работать. Что нас такого отличает? Я постаралась выписать это, чтобы не забыть, но с каждым днём её признаки переставали чётко мне являться, и в итоге сливались со мной. Я выписала вот что:

— разные носы;

— цвет волос красивее, светлее;

— худоба.

Не слишком-то точные приметы.

В итоге мне стало казаться, что она — это та же я, и я раздвоилась в пространстве, чтобы существовать одновременно в двух городах. Это меня успокаивало, ведь себе я верила. Отчасти.

Бабушка звонила иногда. Просила навестить Егора, раз уж я улетела. Я ей пообещала, но всё никак не могла собраться. Со стороны всё выглядело так, будто я о нём забыла и предпочту провести время со старыми друзьями, которых на самом деле я уже не очень-то, в общем, любила.

Мне кажется, здесь нельзя останавливаться. Я ловлю дни, чтобы они быстрее проходили — тяну их, тяну, прилагая усилия, чтобы оторвать резче.

Я решила быть здесь месяц. Просто так. Хочется обозначить срок. Так рождается смысл — что-нибудь выдумываешь, а потом этого ждёшь. Помогает не впасть в бессмыслицу.

Что она там, интересно, делает? Может ли она уйти в запой и разгромить квартиру? Выдумывает ли она свой смысл? Ждёт ли моего необозначенного возвращения?

Месяц — это не слишком долго?

Впрочем, это неважно.

Когда сегодня разгорелось окно солнцем, я хотела встать и крикнуть маму — хотя, конечно, знала, что она уже ушла. Но что-то во мне такое проснулось, не требующее отлагательств. Мама отказалась оказаться здесь — ей не позволила привычная бытовая жизнь, забрав её у меня давно.

Ну и ладно. В конце концов, я же ведь не болею. Я только болея могу претендовать на сироп от кашля или чай с малиновым вареньем.

На самом деле, она многое пережила.

Ладно, я поеду к Егору.

Егор чуть дальше от дома, чем я помнила. Но память вещь такая — размывающая расстояния. Мне казалось, что я шла до него пешком, а на деле ехала на машине вместе с мамой — просто в тот день так жгло, что даже пять минут на солнце становились пятьюдесятью.

Кто-нибудь обязательно должен был умереть. Так вышло, что это Егор.

Когда кто-нибудь умирает, с одной стороны, становится страшно: они все умрут. А с другой — нет, так быстро они не умрут. Наоборот, останутся ещё, потому что не могут — один за одним. В новостях — могут. Рядом — нет.