Из ванной вернулся Раковский, счастливый, что наконец отмылся от всей этой грязи и вони. Он, и правда, был удивлён ванными принадлежностями. Но удивлён приятно. Так что простил своему сумасшествию, что оно так правдоподобно. Завтра он подумает о том, как сделать себя здоровым и вернуть к привычным реалиям, если за ночь всё произошедшее не окажется сном.

– Кукоякин! Кукушка ты этакая… Неряха… Пустозвон… – причитал Раковский, собирая одежду с пола и вешая на край стула. Пришлось снова мыть руки с мылом, прежде чем ложиться в кровать, где на другой половине уже дрыхло это животное, взъерошенное и наглое. Почему их занесло именно сюда, так ещё в один номер? Это точно сон, не может такое быть правдой.

Наступило утро.

Сна было ни в одном глазу, а необъяснимая картина никуда не исчезала. Прикрыв глаза на несколько секунд, Раковский устало потёр переносицу, снова глянул перед собой. Вроде как Ленинград, а вроде бы, и нет. На горизонте какие-то высотки: огроменные, стеклянные, но несомненно футуристичные. Так что, ежели это и правда будущее, то можно радоваться. Город у деревни всё-таки выиграл. Этот бред тут же отогнал покачиванием головы.

"Нет, Коля. Хоть ты не сходи с ума. В вашей компании ты один ещё в здравом уме".

Он недовольно поморщился, поглядев на пускающего слюни соседа. Ужасно негигиенично. Во сне Кукоякин более всего ребёнок. Щёки пухлые, губы бантиком, на голове воробьиное гнездо.

Принесли в номер кофе. Сделав глоток, Николай нахмурился. Вроде то и не то. Вкуснее как-то, гуще, но оттого, что непривычно, не очень-то и вкусно. Пару глотков – и язык привыкает, и довольствуется, и не может оторваться. Кукоякин – не любитель кофе. Поэтому и его чашку Раковский присваивает себе.

– Этим имажинистам рассольчику подавай, – усмехнулся под нос мужчина и, следуя инструкциям на цветной брошюры, позвонил на ресепшн. Они отвечают, что рассола у них нет, но они могут поискать.

– Не надо, чая с него хватит, – гудит в трубку Раковский, благодарит и ждёт.

Не торопится заказывать много, от денег портмоне скрипит, да всё не те, советские. Кукоякин вчера его оттолкнул с такими деньгами и оплатил какими-то странными маленькими бумажками, которые ему набросали в шляпу за его пьяное выступление.

– И это рубли? Что с вами стало? – задумчиво произносит поэт, проглядывая сторублёвую купюру на солнце.

– Ежели по размеру меньше, значит по количеству больше, – заявляет отвернутый к стене мудрец.

Он только распахнул глаза, так сразу вскочил и подбежал к окну, потирая веки. Ничего не исчезло, стало только яснее. Прижавшись лбом к стеклу, он удовлетворённо ощущал, как прохлада лечит голову, а вид – душу.

– Не могу взять в расчёт, чего вы радуетесь. Если это, по-вашему, будущее, то в выигрыше город, сельчанин.

– Высотки – это только фасад. Деревня, тёплая, добрая, русская, должна быть внутри человека.

– Вы думаете люди городские злые? – потирая подбородок с зажатой между пальцев сигаретой спросил Раковский.

– Измученные, – домиком сложились русые брови и голубые озёра взглянули с жалостью. – Я тоже таким стал с этим вашим городом. Может, люди в будущем приспособились. Пообвыкли. Перестали быть несчастными.

– Не думаю, что ста лет хватит, чтобы искоренить из народа горе, – болезненно улыбнулся футурист.

– Откуда вы знаете, что прошёл век.

– По вот этой штуковине, – бросил он взгляд в сторону стоящего на столе календаря. Рядом висели часы. – Уже час дня, а мы до сих пор не знаем, что нам делать дальше.

– Я знаю, – выдохнул Кукоякин на стекло, оставляя туманный след, что тут же оттаял. – Жить.

***

Жить не хотелось. Не потому, что Раковскому не нравились местные нравы. Он, пока что, и не разобрался в них толком, но условия его более чем устраивали. Чисто, стерильно. Принимается. Но проблема была в другом. В рассеянном, взбалмошном и совершенно бестолковом товарище. И ведь не сбежать от него никуда.

Жили бы они в Америке и то было б лучше. Сел бы Николай на самолёт и вернулся бы в Союз. А так между ними и Советом не просто океан, а целые сто лет. Приходится держаться вместе вот уже третий день. Невыносимо.

Замотав шарф на шее, он выскочил на морозное утреннее солнце и пошёл в привычном направлении к себе домой. Раковский понимал, что, скорее всего, дома никакого уже и нет, а если и есть, его там не ждут. И всё равно шёл, потому что не идти не мог. Хотел видеть, чем его дом стал.

Кукоякину идти было некуда. Он и в своей реальности большую часть времени проводил в этой гостинице или в кабаке. Сходить бы во второе, да боится, что напьётся и потеряет возможность. Упустит будущее. Очнётся уже в привычном ему советском Ленинграде. Только это могло останавливать его от пьянства.

Раковскому идти было долго. Да и заплутать боялся. Ориентировался по знакомым домам, а вокруг налеплено куча незнакомых. Наконец не вытерпел холод, зашёл в кафе погреться. Чая купил с каким-то трепетом. Никогда не приходилось покупать чай с такой опаской, разве что заграницей, когда впервые долларом расплачивался. Держа в больших пальцах тонкие борты чашки, стал пить. Вкусно. С холода всё вкусно. Поесть бы. Но только жадно обошёл взглядом прилавок, ничего не купил. Старается экономить бюджет, а то неизвестно ещё сколько они тут пробудут.

У первого прохожего, который неспеша курит и ничем не занят, спрашивает, как добраться до Н., 23. На него смотрят с непониманием. Потом вступается прохожая женщина с ребёнком, говорит, что улицы такой уже нет.

– А какая есть? – спрашивает, улыбаясь тепло, этот великан, от всей души радуясь, что ему пришли на подмогу.

– Переименовали её. Раковского она теперь.

Улыбка сползает с лица, на её место приходит удивление.

– Как это Раковского? – хлопает он глазами.

– А вот так, в честь советского поэта, жил он там, знаете его, наверно… – неуверенно продолжает она, видя расстерянность на чужом лице.

– Знаю. Конечно, знаю. Это у которого «голубыми полосами…»?

Он всё ещё не верит, что говорят про него. Но женщина утвердительно кивает.

– И ещё «красноглазый орёл над столицей…»

– А вот этого я ещё не знаю… не написал пока, – буркает себе под нос, благодарит и прощается.

Мужчина, который всё это время наблюдал за ними, предлагает подвести бродягу, ему всё равно на Раковскую надо.

Это название всё ещё крутится на языке странно, словно какое-то зарубежное название, которое никак не запомнить, а между тем, это его собственная фамилия, знакомая до чёрточки до точки.

Пока едут, Николай собирается с духом и спрашивает, знает ли его спутник про Раковского.

– А как же не знать. Поэт-революционер. Стихи у него честно скажу… – на этом моменте сердце поэта замирает, – странные, не все понимают.

Мышца в груди падает обухом ниже селезёнки. Не понимают. До сих пор не понимают. А он со сцены постоянно кричит, что пройдёт вот лет двадцать – и его все станут понимать. Сто лет прошло, а они всё ещё не понимают. Глупый народ. Или всё-таки он сам глупый.

И всё-таки огорчение мешается с радостью. Не понимают, но знают и помнят. Это уже больше, чем много.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.