Сперва били полковников толстыми ивовыми прутьями – батогами, а потом и до кнута дело дошло. Кнут, сплетенный из лосиной кожи, был приделан к отполированной до блеска мозолистой рукой палача рукоятке. Кнут стегал тело полковника Грибоедова с такой силой, что кожа кровавыми ошметками в стороны летела.

– Так его, так, – приговаривал в такт каждому удару носастый стрелец Лексей Дмитриев. – Так его! Не всё нас неволить, и самому терпеть черёд настал! Хорошо-то, как!

– Чему ты радуешься? – резко обернулся на стрельца боярин Милославский Иван Михайлович. – Сегодня полковника твоего так лупцуют, а завтра тебя на ту же лавку положат.

– Не, нас не положат, – засмеялся стоявший рядом Лексеем его товарищ Ванюшка Корнеев. – За нас Государь заступится. Он за стрельцов стоит и не позволит…

– Какой государь? – перебил, одарив презрительным взглядом Ванюшку, боярин.

– Петр Алексеевич.

– Вы совсем ничего не понимаете? – протяжно вздохнул Иван Михайлович. – Какой Петр Алексеевич? Нарышкин теперь Россией править будет. Вон он, какие безобразия уже творит! Где ж это видано, чтоб полковников стрелецких прилюдно пороть?

– Верно боярин, верно, – хрипло поддакнул Милославскому седой, как лунь, бывший стрелец, а ныне калека сухорукий Агеев. – Никогда такого не было, чтоб полковника прилюдно секли. И было бы за что…

– За корыстолюбие, – бесцеремонно перебил старика Ванюшка Корнеев.

– Какое корыстолюбие?! – затрясся седой ветеран. – Полковник, он на то и полковник, чтоб свой интерес блюсти. Планида у него такая. А коли полковник при своем интересе, то и стрельцам радостно под его рукой жить! А это! – Агеев ткнул дрожащим пальцем в сторону лавки, на которой корчился от боли Семен Грибоедов. – Это от вас всё! От молодых! Вы совсем стыд потеряли! Когда ж такое видано было?!

– Им скоро Нарышкин покажет, где их стыд лежит, – вслед за калекой продолжил свою речь боярин Милославский. – Умоетесь вы кровавыми слезами, братцы. Неужто не понимаете, кто теперь верховодит здесь? Давно ли он из Смоленска своего приехал! Вон он уже чего творит! Сына своего, сопляка, бесстыдно в бояре возвести хочет. Где ж такое видано?! У него еще молоко на губах не обсохло, а он уже в бояре метит! Шапку будете перед негодником этим ломать. Помяните слово моё. Неужто не понимаете? Это всё Нарышкина происки! У, пес смердящий!

– Совсем Нарышкин стыд потерял, – поддакнул Милославскому думной дворянин Андрей Толстой и тут же поперхнулся.

Поперхнулся от того, что весь народ к лобному месту попер. Там дьяк новый указ государя читать зачал:

«Великий Государь Царь и Великий Князь всеа Великия и Малыя Белыя России Петр Алексеевич указал переменить полковников, а кому на какое место быть, тому под роспись:

На Иваново место Полтеева – стольнику Миките Данилову сыну Глебову, на Никифорово место Колобова – Петр Аврамов сын Лопухин, на Александрово место Карандеево – Федор Иванов сын Головенков, на Семеново место Грибоедова – Василий Лаврентьев сын Пушешников, на Андреево место Дохтурова – Матвей Марышкин, на Матвеево место Вешняково – Василий Лопухин, на Иваново место Нелидова – Андрей Нармадцкой.

А еще боярину Ивану Максимовичу да сыну его Семену чашнику Ивановичу Языковым, постельничему Алексею Тимофеевичу да казначею Михайле Тимофеевичу Лихачевым да стольникам ближним Ивану Андрееву сыну Языкову да Ивану среднему Васильеву сыну Дашкову сказано, чтоб они во время выхода великого государя не ходили и ево государевых очей не видали».

5

Весть о новых полковниках встретили стрельцы нелюбезно. Настороженно.

– Зря всё это, робята, – сипел Осип Буйлов, семидесятилетний хромой старик с сабельным шрамом поперек лица. – Полковник, он что слепень, коль насытится, так по-божески кровь сосет, а ежели голодный, так во всю моченьку хлебать займется. А новый, он вседа голодный… Вспомним мы еще добрым словом Семена Васильевича Грибоедова. Помяните мое слово – вспомним…

Стрельцы только отмахивались от пророчеств седого ветерана: сами, мол, знаем, что к чему и учить нас не следует. Ученые уж.

А майя в 5 день вести плохие из Казани в Москву пришли. Башкирцы взбунтовались и вместе другими воровскими людьми городу грозят. Волнения в камских степях начались еще в апреле, к началу же мая отряды башкир, черемисов и мордвы захватили город Уфу и вышли уже к предместьям Казани. Восставших было около тридцати тысяч человек, против пятитысячного казанского гарнизона.

«Того же числа сказано в Казань в товарыщи з боярином с Петром Васильевичем Меньшим Шереметьевым окольничему Ивану Севастьяновичу Большому Хитрово. И указано боярину Петру Васильевичу ево, Ивана Хитрово посылать, где послышат воровских людей приход».

И поскакал боярин Иван Хитрово в Казань, чтоб на месте разобраться в серьезности ситуации, потому как посылать верные новому государю войска из Москвы – смерти подобно, а другие войска, оставшись без начальников, в поход дальний никак не желали отправляться. Нарышкин же Кирилла Полуэктович собрал у себя всех новых полковников и секретничал с ними дотемна.

На следующее утро новые полковники держали речь перед полками своими.

– В поход надо собираться, братцы, – вещал стрельцам Василий Лаврентьевич Пушешников. – В Казани беда. Башкирцы одолели. Укорот им надо дать. Вся надежа на вас.

– А, что ж не дать укороту, – дружно закивали головами стоящие ближе к полковнику стрельцы. – Дело привычное. Что ж мы не понимаем…

– А насчет денег как? – выкрикнул кто-то из задних рядов. И так стало тихо на площади стрелецкой, что мухи от удивления жужжать перестали.

– Деньги? – после некоторого молчания вздохнул полковник. – Деньги, вот… По полторы рубли каждому дадим.

– По полторы рубли?! – забурлили стрелецкие ряды. – Всегда по два давали, и с них надо припасов купить, лошадь подковать, бабе с ребятенками хоть полтину оставить… А в пути кормиться? При двух-то рублях с походу хуже нищего приходишь, а с полтора, как прожить?! Не пойдем за полтора!

– Погодите, погодите, братцы, – пытался перекричать стрельцов полковник. – Всё вам отдадим! Даже больше, чем по два рубля отдадим. С вашего бывшего полковника взыщем и всё ваше. Как с

Казани придете, так все и получите!

– Отдадите вы! – не верили своему новому командиру стрельцы. – Много нам отдавали! Это, когда в поход надо идти обещают, а как до дела дойдет, так сразу нам от ворот поворот! Впервой что ли?!

– Отдадим! – не сдавался полковник. – Верьте мне, братцы! По три рубля получите!

И уговорил бы полковник стрельцов, непременно бы уговорил. На то он и полковник. Но тут кто-то крикнул:

– Не верьте ему! Врет он всё! Ему бы нас только из Москвы выпроводить! Это Нарышкины всё! Им волю дай они, и Государя погубят! Нарышкины! Им бы только вас из столицы выпроводить! Кирилла это всё! На царство он зарится! Сам возжелал на трон царский взобраться! Вон как родственников да сыновей своих толкает! Они еще сопли утирать не научились, а их уж в оружейничие! Где такое видано?! Слышали, поди, указы-то новые?

«Того же числа пожаловал великий государь в бояре и оружейничия стольника и ближнего человека Ивана Кирилловича Нарышкина».

«Того же числа пожаловал великий государь в спальники Кирила Алексеева сына Нарышкина».

Оторопели стрельцы немного от крика того, переглянулись, а потом сами в полное горло:

– Не хотим под Нарышкиными ходить! Правды хотим! Сами за полтора рубля воюйте!

Полковник их перекричать старается, но куда там, разве разгоряченную толпу перекричишь. Если толпа завелась, то лиха с три короба жди, а то и поболее того. Пушешников велел было подлого крикуна найти, но того и след простыл. Кто-то сказывал, что это был дворовый человек Милославских, но, как говорится, всякому сказу верить нельзя.

6

Слухи носились по Москве, словно мухи возле потного крупа уставшей кобылы в июльский полдень. В новых торговых рядах народу немного: то ли спит еще покупатель, то ли опасается чего. Тихо на базаре. Торговые люди собрались в узкий кружок да судачат в полголоса, не забывая, то и дело воровато оглядываться.