Он спросил, насколько долго его и его родных должны помнить потомки. И ответ на этот вопрос не может выражаться в чём-то конкретном. Это не может быть год или сто лет. Даже если кому-то хочется, чтобы его помнили, например, тысячу лет, то это не более чем его амбициозное желание. Он сам в реальности даже не сможет посчитать, кем ему в этом случае будет приходиться этот человек. Пра-пра-кем? Дело ж ведь точно не в этих «пра», иначе бы кто-нибудь да уже б давно нарисовал бы таблицу, и все сидели бы и разглядывали её рядом с пирамидой очереди наследования.

Ответ должен быть где-то в них. В тех, кто будет помнить. И, может быть, за что помнить. И, видимо, главная разница в том, будут ли родные помнить его дольше, чем все остальные. Вот, например, Юлия Цезаря помнят до сих пор, но вряд ли найдётся хоть кто-то, кто сможет точно, твёрдо и уверенно сказать, что он является его прямым потомком. И это есть не семейное дело – это дело общественное. Когда человек, по сути, отдал себя всем: государству, обществу. Кому угодно, а родным не оставил, как бы обидно это ни звучало.

Значит надо мыслить чем-то, что не так далеко во времени. А тем, где есть люди, которые помнят друг друга. В этой связи Чезаре знает даже больше, ведь он знает своих деда и бабушку, а вот Фабио своих не знает… И ведь никогда особо и не хотел знать. Он сам не спрашивал, а отец не рассказывал, кем они были. И тогда это казалось нормальным. Нормальным, пока не умерли те, кто это помнил.

И вот теперь бы спросить у своих деда с бабушкой, довольны ли они, что про них вспомнили тогда, когда стало невозможно что-то нормально узнать? Гнусная мысль. И уж явно без какого-то просвета. Осталось тогда ответить на вопрос, доволен ли будет Фабио, когда его внуки после смерти Чезаре спросят хоть что-то про своего деда.

Фабио начал понимать, что заходит в тупик. Он попросил у своего учителя время подумать, а до чего-то дельного всё же не дошёл. То, что ему хотя бы удалось отделить личное от общественного, конечно, хорошо, но это не приблизило его к истине ни на шаг… Ему нужно оставить что-то своему сыну, что тот захочет сохранить. И ещё лучше, если захочет передавать после себя. А ничего такого у Фабио Сальтоформаджо кроме фамилии нет.

Он посмотрел ещё на прибой. Ощутил ещё дуновение ветра. И снова двинулся в сторону кафе «Среда».

***

Когда он вернулся в кафе, там уже было, хоть и номинально, но закрыто. Внутри всё было тусклое, освещаемое лишь двумя лампочками в самом конце зала. Лишь Амадео Кваттроки протирал стаканы, стоя за барной стойкой. Пока он находился в кафе, у него всегда была открыта дверь, даже если на дворе уже была полная ночь. Он всегда улыбался новому посетителю, даже если посетитель был совершенно не вовремя. Так он улыбнулся и Фабио.

– Дон Фабио. Рад снова видеть Вас. – Амадео продолжал тереть стакан, иногда поглядывая на него, а потом возвращая свой взгляд на гостя.

– Взаимно, Амадео. Взаимно. – Фабио присел на барный стул и аккуратно положил руки перед собой. – Скажи мне… Много ли ты помнишь из истории своего отца или деда, что связано с этим кафе?

– Конечно… И с этим кафе. И с тем кафе, что было него. И с тем, что было ещё раньше. Про кафе «Понедельник» мне всё рассказывал дед. А про кафе «Вторник» – мой отец… Мне кажется, что я знаю всё, что касалось тех событий, потому что они жили этими событиями. Всё, что происходило в их жизни, если было весомо, то обязательно было связано с кафе… И когда я перенял в управление «Среду», то единственная мысль, что была у меня, так это то, что в случае чего я обязательно открою и четвёртое кафе… Об это не просили ни дед, ни отец… Но я видел, что для них это значит. Что значит сохранять то, что считаешь своим, даже если это отбирают… Нужно создавать новое… Создавать новое, а не ложиться костями за старое. Думаю, потому у них получалось сохранить себе и жизнь, и кафе. Они не держались за то, что неизбежно отнимут, понимая, что судьба такая, чтоб они имели своё кафе…

– Интересная мысль… Не держаться за старое… И ты полагаешь, что меньше сил тратится на то, чтобы построить новое, нежели сохранять старое?

– Если старое отбирают, то да… В этом сомнений у меня нет, дон Фабио… Судьба любит, когда играют по её правилам и никак иначе… Мои дед и отец играли по её правилам, и они выиграли. У меня нет сомнений, что потеря двух предыдущих кафе и создание третьего есть нечто иное как победа, а не поражение со счётом два-один.

– То что при этом они ещё и остались в живых?

– Да. Остались в живых. И потому и смогли ещё что-то открыть… А начни дед бороться ещё тогда с фашистами за то, чтобы оставить себе своё, так и повесили бы его не стесняясь. А так, он создал новое. И передал это новое моему отцу, помогая ему потом открывать третье кафе… Мне уже досталось самое простое…

– Разве тебе что-то ещё осталось делать? Теперь-то у тебя уж точно никто ничего не отнимет. – Фабио было даже интересно, что теперь ответит его собеседник, полагая, что времена уже совсем не те, что были при Муссолини или операции «Хаски».

– Скорее всего, нет, дон Фабио… Но это лишь «скорее всего». Та память, что есть у меня, говорит, что я всегда должен помнить, что надо двигаться вперёд. Можно даже назвать это девизом семьи… Пока я так думаю, я спокоен. Я считаю, что всё делаю правильно. И, мало того, я уверен, что и отец, и дед гордятся мной, потому что они делал точно также и оставили это мне… Оставили после себя взгляд на жизнь. И именно это у меня никто не отнимет. А кафе – это уже лишь следствие… Думаю, для моего деда изначально всё дело было вовсе не в кафе как таковом. Ему хотелось доказать всем, что он прав, а не другие. Что судьба на его стороне… И это одна из причин, почему у меня всегда есть комплимент от заведения для каждого гостя, будь он бедный или богатый. Род Кваттроки счастлив от того, что судьба на его стороне.

По его глазам было видно, насколько тяжело ему даётся этот разговор. Прежде всего из-за того, с кем именно он разговаривает. С капо одной из семей Коза Ностры. С тем, кто мог бы, будь на то желание, без малейших вопросов подмять под себя любое его дело. И вместе с тем, с Кваттроки, действительно, никто не брал ни одного евро. Даже более того, начни кто-то это делать, и это вызвало бы грандиозное непонимание со стороны всего города.

– Понимаю тебя… Понимаю… – Фабио погладил немного свой подбородок. – А что ты думаешь о моих родителях? Никто не знает, чем они занимались до того, как приехали сюда. Никто не знает ни их прошлого, ни прошлого их родителей. Что ты думаешь об этом?

– Кто ж будет интересоваться Вашими родителями, дон Фабио?

Эти слова прогремели словно гром. Действительно, какой дурак полезет с вопросами о родителях одного из капо? Но ведь капо он стал много позже того, как они сюда приехали. Хоть это и было очень давно. Но память сама по себе не исчезает.

– Допустим ты прав, что никто не будет это делать, когда я уже стал тем, кем стал… Но ведь люди знали их и до этого. Ты что же хочешь мне сказать, что они забыли это?

– Я хочу сказать, дон Фабио, что страх иногда делает удивительные вещи… Ведь Вы уже давно являетесь тем, кем являетесь. Люди живут своей жизнью. Проблемы им не нужны. Помнить что-то часто сложнее, чем забыть… А Ваши родители ведь плохого никому не делали. Так, к чему помнить что-то про них? Себе же проще забыть… И безопаснее.

Фабио много раз думал о том, как скажется для его родных тот факт, что он является капореджиме. Но он всегда думал в первую очередь о том, что они будут в безопасности. У них не будет никаких проблем, и их старость обеспечена. Вот о чём он всегда думал… Но оборотная сторона этого была не столь благодарной… Коза Ностра слишком большая сила. Такая сила, с которой не захотят связываться, если есть такая возможность. И даже более того – будут сторониться, уж просто на всякий случай. А сторониться Коза Ностры означает то же, что и сторониться всего, что с ней связано… И хоть его родители были связаны с ней всего лишь родством с ним лично, этого оказалось достаточно.