– Ну и слава богу, что не хворает, я только рад! ― сообщил Трифон Моисеевич, пропустив мимо ушей предупреждение, слюну сглотнул и спросил робко, ― позвольте, милые мои, хорошие, кусочек баранинки отведать, уж больно пахнет завлекательно.

Конечно, позволили, понимая, что иначе не отделаться. Еле дождались, когда незваный гость насытится. Наконец тот оставил их, и вычислив новую жертву, пересел за дальний столик у дверей.

Дареевы, облегчённо вздохнув, вернулись к разговорам, обсудив для начала своё участие в новом необычном проекте: купец Черняев, их общий приятель, замыслил в складчину ипподром строить, чтобы страсть свою к скаковым лошадкам потешить, да и прибыль из удовольствия извлечь. Но одному не потянуть, компаньоны нужны.

– Тотализатор ― само по себе дело доходное, выгодное, ― заверил он, ― не сомневайтесь, к тому же там и по мелочам кой-чего заработать можно.

Сам он, как владелец крупной типографии, намеревался ещё всевозможные афишки, программки и билеты на продажу печатать, а братьям, помимо вступления в долю, предложил ресторацию открыть, чтобы болельщикам было где жажду-голод утолить, выигрыш, ежели выпадет, отметить, иль горечь от убытка водочкой залить.

Упускать такую возможность братья не стали. Удача сама в руки идёт. Пока, конечно, только планы-прожекты, но долго ли умеючи. Тут, главное, всё просчитать верно, чтоб не получилось как в поговорке известной: когда «гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить».

Других вопросов едва коснуться успели ― бежать пора. Дела, дела…

– Ах да, чуть не забыл, ― спохватился Григорий при прощании, ― ждём тебя со всем семейством в воскресение. Раечка необычный вечер затеяла, вроде как гость у нас намечается столичный, интересный. Не спрашивай, подробностей не знаю. Велено только передать, что отказов не принимается. Так что до встречи.

***

Раечка, обладательница стремительных манер и отменного вкуса, была неисправимо больна романтизмом, что сказывалось на всём, чего касались её тонкие пальцы, унизанные серебряными перстнями филигранной работы. Золото она не любила.

В убранстве дома не было ничего случайного, каждая вещь уместна и не нарушает общую гармонию: шелка тёплых пастельных тонов, мягкие драпировки, изящные экраны и французский фарфор; потемневшее серебро, чистить которое не разрешалось, дабы сохранить старинный вид; неброская светлая мебель плавно-изогнутых линий. Вроде бы ничего напоказ, но при внимательном рассмотрении декора, всякий, мало-мальски понимающий в роскоши человек, понимает, насколько здесь всё изыскано, дорого и ограничено лишь врождённым чувством меры хозяйки.

В гостиной, куда Рая лично провожала каждого приглашённого, обстановки было немного, зато на диванах, что стояли широким полукругом, в изобилии раскиданы подушки из узорчатых итальянских тканей, для приятной неги и душевных разговоров. Чуть поодаль, но по центру, приготовлен небольшой круглый столик из мрамора, он уже сервирован к чаю, рядом стул с высокой спинкой и резными подлокотниками, видимо, для той таинственной персоны, ради которой Рая собрала гостей. В дальних углах комнаты приглушённым светом уже мерцают сиреневые торшеры (ноябрь ― месяц тёмный), но высокие канделябры из бронзы, только что расставленные на каминной полке кем-то из слуг, не оставили электрическому току шансов ― вечер будет при свечах, что, несомненно, добавит загадочности картинам, на которых вместо привычных натюрмортов и портретов изображены развалины старинных замков, на фоне то безмятежной, то бунтующей природы. Новое увлечение Раечки. Прошлым летом Григорий, специально для жены, распорядился возвести в саду несколько колонн и портик в обветшалом стиле, чем страшно удивил всю округу ― тратить деньги на такую глупость! Хотя руины, увитые цветами, выглядели весьма живописно.

Лакеи подали оршад. Сладкая прохладительная вода с мелко толчёным миндалём сразу привлекла внимание детей, которые пока что крутились рядом со взрослыми, а их няньки и гувернёры стояли в сторонке, готовые в любой момент увести самых маленьких, чтобы не мешали, в другую комнату, с игрушками, сладостями и фруктами. Кто-то из малышей тут же свой оршад разлил, и на себя, и на пол, разревелся с испуга, лакеи кинулись лужу вытирать, а всхлипывающего ребёнка увела нянька, чтобы переодеть в сухое и успокоить.

В общей суматохе никто не заметил появление нового гостя. Это был среднего роста господин лет сорока, совершенно непримечательной внешности: нос, губы, подбородок, глаза ― всё аккуратное, соразмерное, не зацепишься, но в осанке и манерах чувствовалась порода. Он присел к мраморному столику и с удовольствием огляделся. Раечка встала рядом, и немного повысив голос, попросила тишины.

– Знакомьтесь, Антон Маркович Анучин. Теософ. Из Москвы. Антон Маркович любезно согласился побеседовать с нами о мистических и религиозных знаниях. Мне кажется, что многим будет интересно, как устроен мир с точки зрения оккультизма. В тайных науках ведь есть какая-то особая, я бы даже сказала, магическая привлекательность, не так ли?

– Это мы что, столоверчением займёмся? ― не удержался от вопроса кто-то из мужчин, скептически настроенный к подобным практикам.

– Нет, нет, духов тревожить не будем, ― улыбнулся лектор, ― просто поговорим о вечном стремлении человека к потустороннему, непознанному, сверхразумному совершенству.

Хозяйка сделала воспитателям знак, чтоб уводили детей, но Антон Маркович предложил поступить иначе. По его просьбе на пол бросили медвежью шкуру, что принесли из кабинета Григория Дмитриевича, и несколько подушек. Малышня, не поверив своему счастью ― Им! Разрешили! Остаться! Со взрослыми! ― с радостью уселась на мягкий белый мех и от неожиданности случившегося притихла.

– Вот и славно! Думаю, что никто никому мешать не будет. Кстати, все желающие, ― он взглянул в сторону нянек с гувернёрами, которые в растерянности топтались возле двери, не зная, что им делать, ― могут остаться. Раиса Степановна, будьте добры, попросите прислугу добавить стулья, и мы начнём. Пожалуйста, не стесняйтесь, если кому скучно покажется, неинтересно, или какая надобность появится, вы смело можете нас покинуть. И, разумеется, в любой момент вернуться.

Зажгли свечи. И сразу тени, меняющие от любого движения и без того причудливые очертания, расползлись по стенам, наполнив гостиную тайной, лёгкой тревогой и ожиданием чудес.

Не обращая внимания на шорохи одежд, поскрипывание диванов и возню детей, Антон Маркович, пододвинув ближе чашку с чаем, начал разговор:

– Забудем на время об извечном метании ума ― внутренняя суматоха мыслей мешает порой увидеть истину. Садитесь, дорогие мои, поудобнее. Кто хочет, может глаза закрыть. И даже вздремнуть, если того организм требует. Не волнуйтесь, все нужные слова попадут прямиком к вам в душу. Я буду говорить, а вы слушайте тишину, что будет звучать между слов…

«Чепуха невероятная, ― фыркнула про себя Анна Юрьевна, недовольно поджав губы, ― что можно между слов услыхать-то?!»

Любовь Гавриловна по причине деликатного положения с удовольствием привалилась к плечу мужа, но вслушивалась не в речи столичного господина, а в тихое шевеление плода ― вот где самая настоящая истина, в этом маленьком ростке жизни. Иван Дмитриевич, не склонный верить кому-либо без должных на то оснований, а уж тем более философам, у которых в речах сплошная неопределённость, скептически поглядывал по сторонам, пытаясь угадать, кто уже попался на крючок опытного лектора. Такие, несомненно, имелись.

«Да вот хоть гувернантка наша, ― неодобрительно подумал он, – смотрит как кукла, не мигая».

Действительно, отвердев лицом, Мина Осиповна, неподвижно сидящая на стуле, не сводила сияющего взгляда с Анучина, совершенно забыв о своих обязанностях.

«Ну ладно, Раечка увлеклась мистическими практиками, так она по жизни такая, то в одно кидается, то в другое, но этой-то куда, ведь от хозяйской воли зависит, ― размышлял Иван Дмитриевич, наблюдая за Миной, странным образом в полумраке похорошевшей, ― вот не понравится мне её интерес к этой мутной науке, возьму и выгоню. Но это я так, пока мыслями шуршу. Хотя приглядеться стоит. Вдруг дитю лишнего наговорит, отчего мозги набекрень съедут. Оно нам надо?! Кстати, а где Ташка-то? Ага, вот она, рядышком с крёстной пристроилась, ― потеплел он лицом, ― руки на колени сложила, слушает, будто что понимает, малявка».