Письмо это не датировано или, вернее, датировка объедена мышами, на бумаге с водяным 1830 годом и явно относится ко времени, предшествующему удалению Михаила Калашникова.

13 февраля 1833 года писала Пушкину и дочь Калашникова. Это письмо находится сейчас в моем распоряжении; оно — единственное сохранившееся из переписки поэта с героиней крестьянского романа. Калашникова была неграмотна и должна была диктовать свои письма, а писал ей обычно ее муж. Очевидно, он не совсем следовал диктовке и изображал в письме не совсем то, что слышал, и, кроме того, предавался по временам канцелярскому словоизвитию, а от этого стиль выходил чересчур кудрявым. Пушкин обратил внимание на кудрявый стиль писем бывшей своей возлюбленной и спросил ее в письме, откуда такие кудрявые письма. Когда ей пришлось отвечать на вопрос Пушкина в письме к ней, она обратилась не к мужу, а к сельскому грамотею, тому самому, который писал письма ее отцу. Им и написано это единственное сохранившееся письмо. Вот из тридцатых годов голос милой, доброй девушки, оживленной лучом вдохновения и славы Пушкина:

«Милостивый Государь Александр Сергеевич,

Я имела щастие получить отвас Письмо, закоторое чувствительно вас Благодарю что вы Незабыли меня Находящуюся в бедном положении ив Горестной Жизни; впродчем покорнейше вас прошу извинить меня что я вас беспокоила Нащет Денег, Для выкупки моего мужа Крестьян, то оные нестоют чтобы их выкупить, это я Сделала удовольствие Для моего мужа, истираюсь все К пользы нашей Но он Нечувствует моих благодеяний, Каких я Ему Неделаю, потому что он Самый беспечный человек, накоторого янинадеюсь и нет надежды иметь куска хлеба, потому что Какие только Могут Быть пасквильные Дела то все оные Есть умоего мужа первое пьяница и Самой развратной Жизни человек, уменя вся надежда Навас Милостивый Государь что вы неоставите меня Своею милостию, в бедном положении ив Горестной Жизни, мы вышли водъставку иЖивем у отца в болдине, то инезнаю Будули якогда покойна от Своего мужа или нет, а набатюшку все Серьгей львовичь поминутно пищит Неудовольствия иСтрогие приказы то прошу вас Милостивый Государь защытить Своею милостию Его от Сих Наказаний; вы пишите, что будите Суда или внижний, тоя Снитерпением Буду ожидать вашего приезда, иоблагополучном пути буду Бога молить, оСебе вам Скажу что явообременении иуже время приходит, К разрешению, то осмелюсь вас просить Милостивый Государь, нельзяли Быть восприемником, Естьли вашей милости Будет непротивно хотя нелично, ноимя ваше вспомнить на крещении, опись-мах вы изволили писать, то оные писал мне мой муж, инепонимаю что значут кудрявые, впродчем писать Больши Нечего, остаюсь С истинным моим почитанием ипреданностью известная вам».

Письмо датировано: «Село Болдино, февраля 21 Дня 1833 года, а подписи никакой нет. «Известная вам» — так и кончается текст письма.

Одно письмо дошло из переписки помещика и крепостной крестьянки, ее письмо. Но и это единственное письмо дает материал для суждений. Отношения, нашедшие здесь отражение, представляются проникнутыми какой-то крепкой интимностью и простотой. Они в переписке, она с доверием прибегает к нему за поддержкой, не скрывает от него своих горестей. Главная горесть — муж пьяница и самой развратной жизни человек, и вся надежда у нее на Пушкина: он не оставит ее своими милостями. Необходимым считает сообщить Пушкину о своей беременности, просит в крестные отцы, хоть по имени назвать. Ждет с нетерпением приезда. Нет никаких следов озлобления и раздражения, которое было бы естественно после истории, разыгравшейся в 1826 году; наоборот, пишет человек, относящийся к адресату с чувствами дружеского уважения и приязни, не остающимися безответными. Эти чувства являются проекцией тех, что связывали барина и крестьянку семь лет тому назад. Исключается возможность расценки их связи, как чисто физиологической, оголенной от романтики, лишенной длительности. Барин пришел, разрушил девичью невинность и при первых признаках беременности отослал от себя — такой трактовки не оправдает позднейшая человечность их отношений. Если бы я и не думал, что оба давно известных сообщения — Пущина от января 1825 года и переписки Пушкина с Вяземским от мая 1826 года — относятся к одной и той же соблазненной Пушкиным девушке, а эти даты в таком случае свидетельствуют о продолжительности сожительства, то для меня достаточно было бы красноречивого свидетельства письма 1833 года о некоей длительности связи 1825–1826 годов. С психологической точки зрения первый аргумент в пользу длительности дан был мне именно этим письмом.

Напечатанное мной письмо крестьянской девушки, бывшей предметом пушкинского романа в 1825–1826 годах, действительно дает основу к некоторым значительным выводам о характере этого романа, дает психологический и методологический толчок, дает исходный пункт к пересмотру давно известных сообщений и оправдывает попытку построения характеристики романа. Все рассуждения о крепостном романе должны начинаться от этого письма. Отсюда я и начал. Изучение письма определило и мое отношение к ранее известным сообщениям.

Жизнь разрешила эпизод крепостной любви не так, как казалось Ходасевичу, а совсем наоборот. Вспомним его фантастическое построение; сопоставим с нашими сообщениями; не задерживаясь на нем, пройдем мимо и освободим Пушкина от ответственности, к которой Ходасевич привлек его за преступление, им не совершенное.

В 1833 году С. Л. Пушкин подыскал, наконец, нового управляющего для своих имений в Нижегородской губернии — белорусского дворянина Иосифа Матвеевича Пеньковского. Доверенность, или, по тогдашнему казенному выражению, верющее письмо, Пеньковскому С. Л. выдал в Новоржеве 25 сентября. Круг обязанностей Пеньковского определяется так: «По случаю пребывания моего в Санкт-Петербурге прошу вас… мое имение принять в полное ваше распоряжение и хозяйственное управление, и буде случится по означенному моему имению дела, то по оным иметь хождение, следующие прошения, объявления и всякого рода бумаги от имени моего за вашим вместо меня рукоприкладством, во все присутственные места и лицам подавать… крестьян от всяких обид защищать, и для работ или промыслов их выпускать по рассуждению вашему с законными видами, также и имеющихся при селе Болдине и сельце Кистеневе, Тимашева тож, дворовых людей выпускать по паспортам, полагая на них оброк по вашему же рассмотрению, и, буде окажутся неисправными и дурного поведения, меня уведомлять. Из крестьян или дворовых людей кто-либо окажется ослушным или уличенным в преступлении, таковых без пристрастия предавать суду и меня извещать. При том наблюдать, чтобы казенные повинности и подати в свое время уплачиваемы были сполна. С оброчных крестьян положенный мною оброк в назначенные мною сроки получать без недоимок, и ко мне высылать. От управляющего в селе Болдине крепостного жены моей человека Михаилы Калашникова принять все в свое ведомство по имеющимся у него книгам и документам, и буде имеются наличные из моих доходов деньги, то оные, тотчас от него приняв, доставить ко мне ровно и от бывших земских, бурмистров и старост, находящихся в живых, собрать все сведения по их управлению. Бурмистра кистеневского, Никона Семенова, при прежней должности оставить под непосредственным вашим надзором; словом, прошу вас по оному имению действовать и распоряжаться так, как бы я сам лично, собираемые с оного доходы доставлять ко мне…»

8 октября Пеньковский из Острова извещал С. Л. Пушкина, что он получил доверенность и отправится в Болдино 11 и никак не позже 12 октября. В самом конце октября Пеньковский был на месте и приступил к приемке инвентаря. Первого ноября Калашников уже сдавал сельский запасной магазин. Переход власти из рук Калашникова к Пеньковскому совершился как раз в то время, когда Пушкин находился в Болдине (приехал 1 октября, уехал в середине ноября). Пеньковский вступил в управление Болдиным, а Калашников?.. Калашников продолжал исполнять какие-то управительские функции. Пеньковский должен был с ним считаться. По Кистеневу, в части А. С, он оставался управляющим. Конечно, этим он обязан был Александру Сергеевичу и дочери. Калашников перешел на второе положение, но пребывал в Болдине милостью Александра Сергеевича. Любопытно его жалостное письмо от 9 января 1834 года: «Я к батюшке писал и просил Его Милости себе со старухой не оставить которая на смертном одре и боли ни о чем; еще уведомил сколько какова хлеба едал на лицо ровно и денег; вся надежда на вашу милость». В этом письме Калашников счел возможным просить протекции для одного из двух болдинских попов и даже приложил его письмо. После стереотипной официальной подписи (ваш милостивого государя всенижайше раб навсегда пребуду…) следует характерная приписка, отдающая намеком на интимность: «Старуха моя желает всех благ от вышнего вам со слезами и кланеетса все вместе».