Сидни сказала:
– Прочла в одной книге, что у хорошего короткая память. Только неудача делает философом.
Вообще-то это была моя книга, и до сих пор я был уверен, что не копировал никого. Видимо, я ошибался. Это было правдой. Повод к философии тут был у всех.
Я удивился.
– Вы читаете книги?
Сидни улыбнулась и не сказала ничего.
– Песочные часы, – произнес вдруг Тур-Хайами рассеянно. Он не обращался конкретно ни к кому. Абориген в его лице раньше других разглядел что-то, недоступное другим. – Песчинок много, и одно утро неотличимо от другого. Да, – сказал он. – Для преследователей это проблема.
Он поднялся.
– Я покину вас. Только не убейте друг друга без меня.
Юсо этот разговор надоел. Я с некоторым удивлением смотрел на Сидни. Любую девушку разговоры вроде этих заставят сняться с якоря и без оглядки броситься к ближайшему бару. Впрочем, мы сидели как раз в одном из них.
У всех девушек в совсем короткий период их цветения есть особенность, давно составившая классику индивидуальной психологии. Они ведут себя так, словно влюблены в свое тело. При этом крайне ревниво относясь к тому, насколько влюблен в их отражение прочий мир. После любого случайно брошенного на них взгляда мужчины едва ли не каждая, спотыкаясь, бежит к подругам со страдающим выражением рассказывать, как устала она от внимания и как чудом избежала попытки насилия. А мужчина, взор которого парализован видением такого чудесного цветения, в свою очередь спешит увековечить его на тысячелетия в форме своей собственности посредством процесса женитьбы: он не должен знать, что то чудесное цветение будет длиться ровно до оплодотворения механизма биологического воспроизводства вида. Замысел Природы рассчитан на имбецила, но он безотказно работает на протяжении геологических эпох. И есть серьезные опасения, что как только он работать перестанет, перед этим видом встанет реальная угроза вымирания. Самец должен быть болваном. То, что его, мужскую особь, используют, на этом этапе не приходит в голову почти никому. Всеми силами и бессознательно отталкивается он от мысли, что вот этот сказочный образ может быть не на годы и на тысячелетия и что сам этот прекрасный образ имеет всего лишь одну простую, банальную, примитивную идею, которой оснащено любое насекомое – привлечение как можно большего числа успешных осеменителей. Втайне давно уловив замысел природы, каждая женщина торопится успеть. Теперь вся вселенная у нее ужата до размеров гнезда, центральное место в котором занимает метафора ее величества койки.
Совсем не многие замечали забавную вещь. Тонкое золотое колечко на пальчике юной сисястой красотки с узкой талией и остальными изгибами. Она за прилавком – остальной мир ее посещает. Колечко на пальчике имеет маленький едва заметный камушек. Камушек без претензий, но с огромным ответственным поручением: он почти все время прячется под пальчиком – и золотое колечко абсолютно неотличимо от всем известного символа недоступности. Сейчас это – неприступный атрибут замужней молодой женщины, о которой остальному миру можно мечтать в минуты досуга. Но вот незаметное движение пальца (как бы невзначай), невзрачный камушек занимает свое обычное место в верхней позиции – и все чудесным образом меняется. Теперь то же самое золотое колечко – лишь невинное украшение изящной ручки, а его обладательница – целиком и полностью незанятая привлекательная девушка, доступ к которой открыт. Ясно, что далеко не для каждого, но это третье дело, интересно не это. В переводе с ее языка на понятный для болванов, легкое движение означает, что доступ к ее вагине открыт, – разумеется, с целым рядом оговорок, преодолением препятствий и массой ритуальных движений. Как дверь в общественный туалет: «Closed» – «Open».
Сюжет должен выглядеть цинизмом, но он ничто в сравнении с цинизмом женщины, садящейся за руль размножения. Вот этот полезный, утилитарный и в высшей степени оправданный с точки зрения требований полуестественного отбора процесс требует разъяснений.
Есть фундаментальное отличие женской системы ценностей от того понятия счастья, которое держит перед собой мужчина, и о котором никто никогда и ни при каких обстоятельствах не говорит. Если совсем сжато, оно в том, что короткое счастье самки всегда ограничено ценностями гнезда. Поскольку гнездо тоже всегда включает в себя особь мужчины, – по большому счету, почти не важно, какую, – он также в ее реестре есть неотъемлемый компонент ее ценностей. Так сближение полов становится главным, приоритетным стержнем всего восприятия женщиной вселенной, центром всего их мировоззрения. Попросту они не могут думать ни о чем за пределами этих рамок. Фетиш любви занимает все места и все иерархии ее ценного. Это всего лишь приключения самки. И ее приключения всегда одни и те же. Теперь любое покушение на ее фетиш она видит как самое настоящее кощунство.
Всего остального нет.
Меня сколько угодно можно обвинять в несправедливости, но стандарт женщины представляет собой нечто вроде механизма, не способного увидеть ничего за пределами своих рамок.
Для мужчины же вида Homo sapiens ограничение целой Вселенной всего лишь рамками гнезда с его сытым уютом подспудно видится настолько убогим, маленьким, мелким, дешевым, жалким, достойным омерзения, пошлым, что он инстинктивно от них отталкивается. Поэтому для целей счастливой семейной жизни мужчина всегда должен стать женщиной. По крайней мере – на какую-то часть. Женщина, подталкивая и помогая ему в этом, одновременно смотрит с презрением на то, загадочная природа чего раньше выглядела недосягаемой. Научная фантастика, громко бросая вызов природе и объявляя демократию отношений, на полях своих сюжетов безошибочно точно дает знать, где их касалась рука женщины. Это там, где технология позволяет кому-то между делом менять пол. Все, на что хватает убогого русла ее воображения, – это соединение полов. Всё. Так или иначе, рано или поздно, но их «научная гипотеза», «фантастика» и «футурология» в конце концов придет к одному: к идее половой трансформации. То, о чем до дрожи в суставах про себя молча мечтает каждая из них, узнать, что же это значит – быть мужчиной, ей безнаказанно дает власть над бумагой. Для мужчины же, для которого сама тухлая идея не вызывает ничего, кроме омерзения, живет остальной вселенной: она, по сути, и есть его дом. Когда женщина начинает философствовать, она упирается в койку.
Узкому, навсегда урезанному до вопросов предспаривания кругозору Женщины настолько трудно поверить, что вселенная совершенно нормального мужчины может не содержать женщины, что эта мысль даже не способна протиснуться в сознание ни одной из них. Наверное, бывают исключения, но любопытство к миру в гардеробе стандартной бабы выглядит до такой степени неестественным, искусственным и натянутым, что при виде женщины с научным профилем и в самом деле против воли закрадывается подозрение, что у нее должно быть что-то не так в половой системе. Что имеет обычным продолжением похороненную глубоко на дне сознания враждебность к мужчине вообще как к явлению природы, ненависть которую кто-то прячет, кто-то лелеет, но которая лезет из них при каждом движении, как пыточный инструмент из старого мешка. Но стоит только ей понять, чего от нее ждут, она прилежно будет и «научной», и какой надо. Подобно отличнице в классе, всегда точно знающей, как сделать приятное родителям, теперь она не остановится. Теперь она «научно» ориентирована и даже фантастику напишет, не сделав ни одной ошибки. Науке с точки зрения курицы предстоит стать предметом плотного обсуждения курятника и его ценностей, в котором мужчина станет демократично выполнять роль фона. Но когда вдруг будет поднят вопрос о различиях полов, женщина надменно ставит в известность, что «мужчины приспособлены к экстремальным условиям, а женщины – к оптимальным». А ты с отчаяньем думаешь: это какие же уникальные, редкие, исключительные данные от природы надо иметь, чтобы быть приспособленным к комфортным условиям?.. Дура даже не сомневается, что сделала себя лучше, а свое гнездо выше. Весь феминизм построен на мести миру женщины, неудавшейся именно как самки.
