Нормандка сомневалась; она пожимала плечами, говорила, что он мягкотелый. Теперь ее постоянно занимало желание натравить Флорана на Кеню-Граделей; с этой целью Луиза пускала в ход всякое оружие: гнев, насмешку, нежность. Затем у нее сложился другой план. Если бы она вышла замуж за Флорана, то отхлестала бы красавицу Лизу по щекам в случае ее отказа выдать наследство. Вечером, в постели, она мечтала об этом, не смыкая глаз; ей представлялось, как она входит в колбасную, садится посреди лавки в самый разгар торговли и устраивает ужаснейшую сцену. Нормандка до того лелеяла эту мысль, перспектива унизить соперницу до такой степени соблазняла ее, что она готова была выйти замуж с единственной целью – потребовать сорок две тысячи франков старика Граделя.
Старуха Мегюден, обозленная отказом Луизы Лебигру, кричала везде, что ее дочь рехнулась, – тощий верзила, должно быть, приворожил ее, опоил каким-нибудь пакостным снадобьем. Узнав, что он был сослан в Кайенну, старуха пришла в ярость, обругала надзирателя каторжником, убийцей, говорила, что нет ничего удивительного, если он совсем высох от своих злодейств. Это она распространяла по кварталу его историю в самой ужасной версии. Но у себя в квартире старая торговка ограничивалась ворчаньем и нарочно запирала ящик комода с серебром, как только приходил Флоран. Однажды, разругавшись со своей старшей дочерью, старуха закричала:
– Так не может продолжаться! Сознайся, что этот негодяй вооружает тебя против матери! Смотри не доводи меня до крайности, не то я пойду и донесу на него в префектуру. Это так же верно, как то, что теперь божий день.
– Вы пойдете доносить на него? – повторяла Нормандка, вся дрожа и сжимая кулаки. – Не накликайте беды… Ах, если бы вы не были моей матерью!..
Клер, свидетельница этой ссоры, стала смеяться нервным смехом, раздиравшим ей горло. С некоторых пор она стала еще мрачнее, еще порывистее, вся бледная, с покрасневшими глазами.
– Ну а что же тогда? – спросила она. – Ты ее отколотила бы? И меня ты тоже отколотила бы, меня, свою сестру? Знай, что дело этим кончится. Я избавлю от него наш дом, я сама пойду в префектуру вместо мамы. – И, видя, что Нормандка, задыхаясь от злости, бормочет угрозы, девушка прибавила: – Только тебе не придется колотить меня… Я брошусь в воду, возвращаясь обратно по мосту.
Крупные слезы катились у нее из глаз. Она убежала к себе в комнату, громко хлопнув дверью. Старуха Мегюден больше не заикалась о доносе на Флорана; только Мюш рассказывал своей матери, что бабушка перешептывалась с Лебигром на всех перекрестках.
Соперничество между красавицей Нормандкой и красавицей Лизой приняло еще более скрытый и угрожающий характер. После полудня, когда над окном колбасной спускался тент из серого тика в розовую полоску, рыбная торговка кричала, что толстуха струсила и что она прячется. За витриной имелась также внутренняя штора, и Нормандка приходила в отчаяние, когда она была спущена. Живописец изобразил на ней завтрак охотников на лесной прогалине, где господа в черных фраках и декольтированные дамы ели, сидя на желтой траве, красный пирог величиной с них самих. Конечно, красавица Лиза ничего не боялась. Как только солнце садилось, она поднимала штору и, занимаясь вязаньем, спокойно смотрела со своего места на обсаженную платанами площадку перед рынком. Там копошились маленькие бездельники, роя землю у решеток, окружавших деревья; на скамейках курили трубку носильщики; по обеим сторонам тротуара два столба для объявлений пестрели, как платье арлекина, зелеными, желтыми, красными и голубыми квадратами театральных афиш. Удобно расположившись, красивая колбасница наблюдала за красавицей Нормандкой, делая вид, что смотрит на проезжающие экипажи. Иногда Лиза делала вид, будто следит за омнибусом, который останавливался на площади перед церковью Святого Евстафия, – омнибус ходил от Бастилии до Ваграмской площади. На самом деле колбасница вовсе не интересовалась им, а хотела получше разглядеть рыбную торговку, которая в отместку за штору накрывала голову и свой товар широкими листами серой бумаги под предлогом защиты от лучей заходящего солнца. Однако преимущество было теперь на стороне красавицы Лизы. Она сохраняла полное хладнокровие в ожидании решительного удара, тогда как Нормандка, несмотря на усилия держаться с благородным достоинством, всегда кончала какой-нибудь грубой, наглой выходкой, о которой потом жалела. Луизе больше всего хотелось казаться вполне приличной особой. Самым неприятным для нее было слышать похвалы хорошим манерам своей соперницы. Старуха Мегюден подметила слабую струнку своей дочери и с тех пор этим и донимала ее.
– Я видела госпожу Кеню у дверей колбасной, – говаривала она иногда по вечерам. – Удивительно, как сохранилась эта женщина. И какая она всегда опрятная – ни дать ни взять настоящая дама!.. А все оттого, что сидит за прилавком: это, видишь ли, поддерживает женщину, придает ей благородный вид.
В этих словах заключался косвенный намек на предложение Лебигра. Красавица Нормандка не отвечала, но все же на минуту задумалась. Она мысленно видела себя на другом углу улицы Пируэт, за стойкой винного торговца, под стать красавице Лизе. Это был первый шаг к охлаждению ее любви к Флорану.
Действительно, ей становилось ужасно трудно защищать Флорана. Весь квартал ополчился против него. Казалось, будто каждый был лично заинтересован в его удалении. Теперь на рынке одни клялись, что он продался полиции, другие утверждали, что видели его в подвале, где хранится масло: он старался проделать отверстие в металлической перегородке кладовых, чтобы бросить туда зажженные спички. Клевета разрасталась; то был целый поток брани, источник которой все расширялся, хотя никто хорошенько не знал, откуда он брал начало. Павильон морской рыбы примкнул к общему восстанию последним. Рыбные торговки любили Флорана за его кротость. Они защищали его некоторое время, но наконец, подстрекаемые торговками, приходившими из павильона молочных продуктов и из фруктового павильона, поддались и они. Тогда опять вспыхнула борьба громадных животов и чудовищных бюстов с Тощим. Флоран снова затерялся между юбками и готовыми лопнуть корсажами, яростно кружившимися вокруг его костлявых плеч. А он ничего не видел и шел прямо к осуществлению неотвязно владевшей им мысли.
Теперь, в этой ожесточенной сутолоке, всюду ежечасно мелькала черная шляпка мадемуазель Саже. Ее маленькое бледное лицо, казалось, умножилось. Она поклялась в непримиримой ненависти к компании, собиравшейся в застекленной комнатке Лебигра. Старая дева обвиняла этих господ в том, что они распространяли историю об объедках. И в самом деле, Гавар рассказал однажды вечером, что старая кляча, приходившая шпионить за ними, питается всякой дрянью, оставшейся от стола бонапартистской клики. Клеманс стошнило. Робин поспешно отхлебнул глоток пива, как бы желая ополоснуть горло. Между тем торговец живностью все повторял:
– Эта мерзостная отрыжка Тюильри.
Он говорил с гримасой отвращения. Ломтики мяса, взятые с тарелки императора, были для него невообразимой мерзостью, политическими помоями, гнилыми отбросами всех непристойностей Империи. С тех пор в погребке Лебигра стали относиться к мадемуазель Саже с гадливостью. Она сделалась как бы живой навозной кучей, нечистым животным, питавшимся падалью, от которого отвернулись бы даже собаки. Клеманс с Гаваром разнесли эту историю по всему Центральному рынку, что очень отразилось на хороших отношениях старой девы с торговками. Когда она копалась в товарах и болтала, ничего не покупая, ее отсылали к торговке объедками. И поэтому источник ее сведений иссяк. Бывали дни, когда она не знала даже, что делается вокруг, и плакала от бешенства. Наконец Саже отрезала однажды Сарьетте и госпоже Лекёр:
– Нечего меня травить, красавицы… Я вот возьму да и удружу вашему Гавару.
Ее угроза немного огорошила их; однако они ничего не возразили. Впрочем, на другой день старуха, несколько успокоившись, снова стала сожалеть о бедном господине Гаваре, которого сбивали с пути, так что он стремительно катился к гибели.
