– Да ну вас, – сказала она, – вы совсем не знаете Флорана… Это милейший человек, он кроток как овечка.
Луиза наотрез отказала Лебигру, который попробовал сделать ей официальное предложение. Вот уже два месяца, как он каждое воскресенье дарил Мегюденам по бутылке ликера. Роза с покорным видом сама приносила этот подарок. Она всегда передавала от хозяина какие-нибудь любезности, повторяя их в точности и, по-видимому, нисколько не сердясь на него за такое странное поручение. Когда Лебигр получил отказ, он захотел показать, что нисколько не обиделся и не потерял надежды. В следующее воскресенье содержатель погребка послал Розу с двумя бутылками шампанского и громадным букетом. Девушка передала все это красавице Луизе в собственные руки, выпалив одним духом следующий мадригал:
– Господин Лебигр просит вас выпить вино за его здоровье, которое сильно пострадало от известного вам обстоятельства. Он надеется, что со временем вы согласитесь исцелить его и будете к нему так же милы и хороши, как эти цветы.
Нормандку очень рассмешил восхищенный вид служанки. Она поцеловала девушку и заговорила с ней об ее хозяине, который, по слухам, был человеком очень требовательным. Рыбная торговка спросила девушку, сильно ли она любит господина Лебигра, носит ли он помочи и храпит ли по ночам. Затем она велела Розе унести обратно и шампанское, и букет.
– Передайте господину Лебигру, чтобы он вас больше не посылал. Вы слишком добры, моя милая. Мне досадно, когда я вас вижу с бутылками под мышкой. Вы такая тихая, неужели бы не можете хорошенько вцепиться в вашего хозяина?
– Господи, да если он посылает меня! – отвечала Роза, уходя. – Но вы напрасно обижаете его… Он такой красивый мужчина.
Нормандку покорил мягкий характер Флорана. Она по-прежнему присутствовала на уроках Мюша, по вечерам у лампы, мечтая о замужестве с этим малым, который так любил детей. Она продолжала бы торговать рыбой, а Флоран занял бы со временем на Центральном рынке какой-нибудь значительный административный пост. Но мечты Луизы разбивались об уважение, которое питал к ней учитель; он с ней любезно раскланивался, однако держался от нее на почтительном расстоянии, тогда как ей хотелось бы посмеяться с ним, позволить поухаживать за собой, наконец, любить так, как она умела любить. Упорное сопротивление Флорана и заставляло Луизу постоянно мечтать о браке; она воображала, что союз с ним принесет большое удовлетворение ее честолюбию. Флоран жил иной жизнью, он стоял выше ее, и она хотела подняться до него. Он, пожалуй, и уступил бы ее желаниям, если бы не привязался так сильно к Мюшу; кроме того, мысль иметь любовницу в этом доме, где рядом жили мать и сестра, была ему противна.
Нормандка с большим удивлением выслушала историю Флорана. До сих пор он никогда никому ее не рассказывал. Луиза стала его упрекать. Необыкновенные приключения Флорана придали больше пикантности ее любви к нему. Он несколько вечеров кряду должен был описывать все, что с ним произошло. Луиза боялась, что полиция в конце концов нападет на его след, но Флоран успокаивал ее, говоря, что все это было слишком давно и власти не станут заниматься им. Однажды вечером он рассказал Луизе о женщине на бульваре Монмартр, о той даме в розовой шляпке с лентами, даме с простреленной грудью, кровь которой обагрила ему руки. Он еще часто думал о ней. Скорбный облик ее рисовался ему в светлые ночи в Гвиане; Флоран вернулся во Францию с безумной мечтой встретить ее где-нибудь на улице в прекрасный солнечный день, хотя и не переставал ощущать поперек своих ног тяжесть мертвого тела. Может быть, она ожила… Иногда, бродя по улицам, Флоран чувствовал вдруг удар в самое сердце: ему казалось, что он узнал ее в толпе. С трепетом в сердце бегал он за розовыми шляпками, за шалями, спускавшимися с плеч. Когда он закрывал глаза, то видел, будто незнакомка идет, приближается к нему, но шаль у нее соскальзывала и на косынке проступали два красных пятна; молодая женщина представала перед ним бледная как воск, с остановившимся взглядом, с судорожно искривленными губами. Флоран долго страдал оттого, что не знал ее имени, что в воспоминаниях его осталась одна ее тень, как бы воплощенное сожаление. Когда Флорану приходила в голову мысль о женщине вообще, перед ним непременно вставала она – единственно хорошая, единственно чистая. Он часто ловил себя на странной мысли, что она искала его на том бульваре, где ее убили, и он был уверен, что она подарила бы ему полную радости жизнь, если бы они встретились несколькими секундами раньше. И он не стремился к другой женщине, других для него больше не существовало. Когда Флоран говорил о ней, его голос дрожал так, что Нормандка все поняла инстинктом влюбленной, и в ней проснулась ревность.
– Черт побери, – промолвила она, стараясь больнее задеть его, – вам гораздо лучше не видеть ее больше. Теперь уж она далеко не красавица.
Флоран страшно побледнел в ужасе от того образа, который вызвали в нем слова рыбной торговки. Его любовные воспоминания приводили к кладбищу. Он не простил Нормандке жестоких и грубых слов, благодаря которым перед ним рисовались теперь под очаровательной розовой шляпкой оскаленные зубы и зияющие глазные впадины скелета. Когда Луиза начинала дразнить его дамой, «которая лежала с ним на углу улицы Вивьен», он становился резким и почти грубо обрывал ее. Но особенно поразило красавицу Нормандку в этих признаниях то обстоятельство, что она ошибалась, считая, будто отбила у красавицы Лизы любовника. Это настолько умаляло ее победу, что в продолжение целой недели она любила Флорана гораздо меньше прежнего. Ее утешила история с наследством. Красавица Лиза из бесстыдницы превратилась в воровку, которая присвоила имущество деверя, лицемерно щеголяя перед людьми своей честностью. Теперь каждый вечер, пока Мюш списывал в тетрадку прописи, разговор переходил на деньги старика Граделя.
– Ну видана ли подобная глупость! – со смехом говорила рыбная торговка. – Он, видно, хотел засолить свои деньги, если положил их в кадку для соленья!.. Восемьдесят пять тысяч франков – хорошенький капиталец; да наконец, Кеню, наверно, соврал; им, пожалуй, досталось вдвое-втрое больше… Доведись мне, я бы скорехонько вытребовала свою долю.
– Мне ничего не надо, – неизменно отвечал Флоран. – Я не знал бы даже, куда девать эти деньги.
Тогда Нормандка начинала горячиться:
– Послушайте, вы совсем не мужчина – ведь на вас жаль смотреть… Значит, вы не понимаете, что Кеню насмехаются над вами. Толстуха подсовывает вам старое белье и старое платье своего мужа. Не в обиду будь вам сказано – все это замечают… Ведь вот теперь на вас заскорузлые от сала брюки, которые весь квартал видел в продолжение трех лет на господине Кеню. Я бы на вашем месте швырнула им в лицо их лохмотья и потребовала свою долю. Ведь это составит сорок две тысячи пятьсот франков, не так ли? Я не сошла бы с места, пока не получила бы всего сполна.
Напрасно Флоран старался объяснить, что невестка предлагала ему его часть наследства и держит эти деньги наготове, чтобы выдать их по первому его требованию, но он сам не хочет их брать. Он входил в мельчайшие подробности, стараясь убедить Нормандку в честности супругов Кеню.
Она только смеялась, иронически повторяя: «Держи карман шире», и продолжала:
– Знаю я их честность. Толстуха каждый день складывает ее и убирает в зеркальный шкаф, чтобы она не запачкалась… Право, мне жаль вас, мой бедный друг. А должно быть, им приятно вас дурачить. Ведь вы в этом деле ничегошеньки не смыслите, совсем как пятилетний ребенок… Эта женщина когда-нибудь положит вам в карман ваши деньги и опять возьмет их назад, – такую штуку проделать нетрудно. Хотите, я пойду и потребую от вашего имени то, что вам принадлежит? Посмотрим, что будет; это вышло бы презабавно, могу вас уверить. Уж я получила бы денежки или переколотила бы у них все, что попадется под руку, честное слово!
– Нет-нет, вам это совсем ни к чему, – спешил успокоить ее перепуганный Флоран. – Посмотрим, может быть, мне самому скоро понадобятся деньги.
