Кадина продавала также кресс-салат. «По два су пучок! По два су пучок!» Маржолен входил при этом в лавки, предлагая: «Прекрасный родниковый кресс-салат, здоровье тела!» Но тут выстроили Центральный рынок. Маленькая Кадина пришла в восторг от цветочного ряда, пересекающего фруктовый павильон. Там, вдоль прилавков для продажи, точно куртины по краям тропинки, цветут и распускаются большие букеты. Это – душистая жатва, две густые изгороди роз, вдоль которых любят ходить улыбающиеся девушки из ближнего квартала, немного задыхаясь от слишком сильного аромата; в верхнем ряду на выставках красуются искусственные цветы с бумажными листьями, где капельки гуммиарабика заменяют капли росы, и кладбищенские венки из белого и черного бисера, отливающего синевой. Кадина раздувала ноздри своего розового носика с чисто кошачьим сладострастием. Она останавливалась, вдыхая приятную свежесть, впитывая в себя как можно больше благоухания. Когда Кадина подставляла свой затылок под нос Маржолену, тот уверял, что от ее волос пахнет гвоздикой. Девочка клялась, что не употребляет больше помады, что ей достаточно вместо этого пройтись по цветочному ряду. Затем Кадина пустила в ход всевозможные хитрости и добилась, что одна из торговок взяла ее к себе. Тогда Маржолен нашел, что она благоухает с головы до ног. Она жила среди роз, сирени, левкоев и ландышей. Мальчик долго нюхал забавы ради ее юбку, точно стараясь что-то разобрать, и наконец объявлял: «Это пахнет ландышем». Затем он подвигался к талии, к корсажу, нюхал сильнее: «Вот здесь пахнет левкоем». Дойдя до рукавов, до сгиба у кисти рук, он говорил: «Тут пахнет сиренью». У затылка, вокруг шеи, на щеках, на губах Маржолен чувствовал запах розы. Кадина смеялась, называла его дурачиной и приказывала перестать, потому что он щекотал ее кончиком носа. От ее дыхания веяло ароматом жасмина, а сама она была букетом, теплым и живым.
Теперь девочка вставала в четыре часа, чтобы помогать своей хозяйке при закупках товара. Каждое утро они покупали у садоводов из предместий охапки цветов, мох, связки листьев папоротника и барвинка, чтобы отделывать ими букеты. Кадину приводили в восторг бриллианты и кружева, которые украшали приезжавших за розами дочерей крупных садоводов из Монтрейля. В праздник Богородицы и особо чтимых святых – апостола Петра, праведного Иосифа – продажа начиналась с двух часов. На рынке расходилось тогда более чем на сто тысяч франков срезанных цветов, а торговки в несколько часов наживали до двухсот франков. В такие дни из-за пучков анютиных глазок, резеды и маргариток виднелись только кудри Кадины. Она утопала, исчезала под цветами и день-деньской насаживала их на стебли тростника. В несколько недель девочка приобрела в своем ремесле большой навык и своеобразную грацию. Ее букеты нравились не всем; они вызывали улыбку и тревожили оттенком наивной жестокости. Выделялись красные цвета вперемежку с другими яркими тонами – голубым, желтым, фиолетовым; сочетания не лишены были грубоватой прелести. В те дни, когда Кадина щипала Маржолена и дразнила его до слез, она составляла хищные букеты – букеты разгневанной девушки – с резким запахом, раздражавшие глаза своей пестротой. А иной раз, если маленькая цветочница была растрогана каким-нибудь горем или радостью, в ее букетах преобладали серебристо-серые тона, необычайно мягкие, незаметные, а цветы отличались скромным запахом. Иногда она помещала розы, кровавые, точно разверстое сердце, среди озер белой гвоздики; рыжие шпажники вздымались над присмиревшей зеленью, подобно огненным султанам; она ткала смирнские ковры со сложным рисунком, подбирая цветок к цветку, точно на канве, делала переливчатые раздвигающиеся веера, нежные, как кружева. От ее творений временами веяло восхитительной непорочностью; иногда же они напоминали располневший стан. Это были мечты, предназначавшиеся для рук селедочниц или для рук маркиз; в них сказывалась порой неловкость девственности, а иногда чувственный пыл куртизанки – богатая игра утонченной фантазии двенадцатилетней девочки, в которой пробуждалась женщина.
Лишь два сорта цветов пользовались уважением Кадины: белая сирень, пучок которой в восемь-десять стеблей стóит зимой от пятнадцати до двадцати франков, и камелии, еще более дорогие, чем сирень, – они привозились дюжинами в коробках на подстилках из мха, покрытые слоем ваты. Кадина прикасалась к ним, точно к драгоценностям, затаив дыхание из боязни испортить их дуновением; потом с бесконечными предосторожностями девочка привязывала их короткие стебли к тростниковым палочкам. Она говорила о них серьезным тоном, сообщая Маржолену, что прекрасная белая камелия без малейшего пятнышка ржавчины – большая редкость и хороша необыкновенно. Когда Кадина заставила его как-то полюбоваться этим цветком, мальчик сказал ей:
– Да, он очень мил, но мне больше нравится вот это местечко у тебя под подбородком – оно гораздо нежнее и прозрачнее твоей камелии. Там есть голубые и розовые жилки, похожие на жилки цветка.
И Маржолен погладил подбородок Кадины кончиками пальцев; потом, приблизив к нему нос, он прошептал:
– Сегодня ты пахнешь померанцем.
У Кадины был очень плохой характер. Роль служанки была не по ней, и она решила торговать самостоятельно. В ту пору ей минуло уже тринадцать лет, но девочка, разумеется, не могла мечтать о крупной торговле, о месте в цветочном ряду. Она продавала по одному су букетики фиалок, воткнутые в подстилку из мха на ивовом лотке, который висел у нее на шее. Целыми днями бродила она по Центральному рынку и вокруг него со своей миниатюрной цветущей лужайкой. Эта постоянная прогулка была ее отрадой; от нее у Кадины разминались ноги. Девочке не надо было больше просиживать долгие часы с согнутыми коленями на низеньком стуле, составляя букеты. Свои фиалки она скручивала на ходу, точно крутя веретено, с необыкновенным проворством и ловкостью. Кадина отсчитывала от шести до восьми цветков, смотря по сезону, перегибала надвое стебелек камыша, прибавляла листик и обматывала все это мокрой ниткой, которую обрывала потом своими острыми, как у волчонка, зубами. Букетики вырастали на мху лотка как бы сами собою – до такой степени быстро изготовляла их цветочница. Прохаживаясь по тротуарам среди уличной толкотни, Кадина не глядя работала проворными пальцами, а ее дерзкое приподнятое личико было обращено к лавкам и прохожим, которых она с любопытством разглядывала. Потом она отдыхала в каком-нибудь подъезде. На краю водосточных канав, жирных от кухонных помоев, она водворяла уголок весенней красы и приволья, создавала иллюзию лесной опушки с зеленой травой, испещренной смеющимися цветами. На ее букетах по-прежнему отражались и сердитое ее настроение, и порывы нежности: пучки фиалок то злобно щетинились в измятой лиственной трубочке, то казались кроткими влюбленными и улыбались в своем чистеньком зеленом жабо. Проходя, Кадина оставляла за собой нежный аромат. Маржолен с наслаждением следовал за девочкой. Теперь от нее пахло с головы до ног только фиалками. Всякий раз, как мальчик обнимал ее, касаясь юбок и корсажа, рук и лица, он говорил, что его подруга обратилась в большую фиалку. Он зарывался с головой в ее одежду и повторял:
– Помнишь тот день, когда мы ездили в Роменвиль? Сейчас – как тогда, в особенности тут, в твоем рукаве… Не меняй больше торговли. Уж очень от тебя хорошо пахнет.
И она не переменила ремесла, оно оказалось последним. Но дети подрастали, и порою Кадина забывала о своем лотке, чтобы побегать по кварталу. Постройка Центрального рынка служила им постоянным поводом к шалостям. Дети пролезали в самую гущу лесов через какую-нибудь щель в дощатой загородке; они спускались к месту закладки фундамента и карабкались кверху по первым чугунным столбам. Тогда-то они и оставили частицу себя, своих игр, своих драк в каждой яме, в каждом срубе. Павильоны воздвигались под их маленькими ручонками. Отсюда возникла и любовь Маржолена и Кадины к Центральному рынку и громадного Центрального рынка к ним. Они сроднились с этим гигантским кораблем, точно старые друзья, которые видели, как в нем укрепляли первые болты. Дети не боялись чудовища и смело колотили по его громаде своими тощими кулачками, обращались с ним как с добродушным существом, приятелем, с которым не стесняются. И рынок словно улыбался уличным ребятишкам. Они были свободной песней, дерзкой идиллией его гигантского чрева.
