Комната зеленщицы на улице О-Лар была ветхой светелкой с единственным окном, стекла которого потускнели от непогоды. Дети играли там в прятки, забиваясь в высокий ореховый шкаф и под огромную кровать тетушки Шантмесс. Здесь стояли еще два или три стола, под которыми они ползали на четвереньках. Полумрак комнаты и валявшиеся по темным углам овощи придавали особую прелесть играм детей. Да и сама улица О-Лар была довольно забавной: узкая, безлюдная, с широкой аркадой, выходящей на улицу Ленжери. Низенькая входная дверь, отворявшаяся только наполовину, помещалась у самой аркады; сейчас же за дверью начинались скользкие ступени винтовой лестницы. Этот почерневший от сырости дом, с выпяченным вперед навесом, с позеленевшими желобами для стока воды у каждого этажа, дети тоже обратили в большую игрушку. По утрам Кадина с Маржоленом забавлялись, швыряя снизу камешки таким образом, чтобы они попадали в желоб водосточной трубы; и камешки скатывались оттуда вниз с веселым грохотом. Но дети разбили два оконных стекла и до того засорили трубы, что старуху Шантмесс, прожившую в доме сорок три года, едва не выселили.
Затем Маржолен и Кадина принялись за фургоны, телеги и тележки: на этой пустынной улице была их стоянка. Дети влезали на ступицы колес, качались на концах цепей, карабкались на ящики и корзины, во множестве здесь нагроможденные. Большие и мрачные склады экспедиционных контор с улицы Потри выходили на улицу О-Лар. Они наполнялись и опустошались в один день; каждый час там открывались новые очаровательные уголки и укромные местечки, где детвора наслаждалась запахом сушеных фруктов, апельсинов и свежих яблок. Когда им это надоедало, они шли к тетушке Шантмесс на площадку рынка Дезинносан. Они являлись туда под ручку, со смехом переходя улицу и не боясь попасть под колеса. Дети отлично знали мостовую и смело брели, утопая по колено в отбросах овощей; они так наловчились, что ноги их никогда не скользили, и они хохотали до упаду, когда какая-нибудь ломовая лошадь с тяжелыми подковами падала с размаху, наступив на листик артишоков. Ребятишки носились по скользким улицам, точно розовые бесенята, и чувствовали себя здесь как дома. Они всем мозолили глаза. В дождливые дни Маржолен с Кадиной важно прогуливались под громадным изорванным зонтом, который двадцать лет укрывал лоток розничной торговки… Они с серьезным видом устанавливали его где-нибудь в углу рынка и называли «своим домиком». В ясную погоду дети к ночи не чувствовали под собою ног от беготни; они принимали ножные ванны в водоемах, строили шлюзы, перегораживая водосточные канавки, прятались под горами овощей и лежали там в холодке, болтая, как ночью в постели. Люди, проходившие мимо куч латука или салата ромен, зачастую слышали приглушенную болтовню. Когда раздвигали салат, ребят находили лежащими рядышком на лиственном ложе; глазенки у них бегали, как у потревоженных в кустах птичек. Теперь Кадина не могла обойтись без Маржолена, а Маржолен принимался реветь, когда терял из виду Кадину. Если им случалось разойтись, они тотчас принимались разыскивать друг друга за всеми рыночными юбками, в ящиках, под капустой. Они и росли, и нежились больше всего под капустой.
Маржолену исполнилось восемь, а Кадине было шесть лет, когда тетушка Шантмесс пристыдила их за леность. Она объявила, что делает их участниками своей торговли овощами, и обещала платить им по одному су в день, если они согласятся помогать ей чистить зелень. В первые дни дети проявляли примерное усердие. Они устроились по обе стороны лотка с узкими ножичками в руках и относились к своей работе очень внимательно. Специальностью старухи Шантмесс были чищеные овощи. На ее столе, обтянутом куском черной шерстяной материи, смоченной водой, были разложены картофель, репа, морковь, лук, пирамидками по четыре штуки в каждой, три снизу и одна сверху: овощи были в совершенно готовом виде, так что запоздавшим хозяйкам оставалось лишь положить их в кастрюлю. Торговка продавала также перевязанные пучки зелени, подобранные для супа: четыре корешка порея, три морковки, один корень пастернака, две репы и два пучка сельдерея, не говоря уже о свежей зелени для супа-жюльен, очень тонко накрошенной на листах бумаги, о кочанах капусты, разрубленных на четыре части, о кучках помидоров и ломтях тыквы, которые выступали красными звездами и золотыми полумесяцами на однообразной белизне других овощей, обильно спрыснутых водою. Кадина обнаруживала гораздо больше ловкости, чем Маржолен, хотя и была моложе его. Она срезала такой тонкий слой кожицы с картофелины, что сквозь него был виден свет; она так мило перевязывала пучки кореньев для супа, что они были похожи на букеты; наконец, она умела так искусно укладывать маленькие кучки овощей, что они казались большими, хотя состояли всего из трех морковок и трех реп. Прохожие, смеясь, останавливались, когда девочка кричала тоненьким голоском:
– Сударыня, сударыня, зайдите ко мне, сделайте милость!.. По два су маленькая кучка!
У нее были свои покупатели, и ее кучки овощей славились. Старуха Шантмесс, сидя между двумя детьми, заливалась беззвучным смехом, от которого ее грудь тряслась вместе с подбородком, – до того была забавна серьезность ребятишек, занятых своим делом. Старуха аккуратно давала каждому из них ежедневно по одному су. Но мелочная торговля чищеными овощами скоро надоела им. Дети становились старше, мечтали о более прибыльном промысле. Впрочем, Маржолен долго еще оставался ребенком, и это выводило из терпения Кадину. «У него ума что у кочана капусты», – говорила она. И действительно, сколько ни придумывала для него подруга разных средств заработать деньги, он не только не умел ничего приобрести, но даже не мог исполнить поручения. Сама же она была большой пройдохой. Восьми лет Кадина поступила к одной из тех торговок, которые усаживаются с корзиной лимонов на скамьях вокруг рынка, а целая ватага девчонок продает этот товар под их надзором. Кадина предлагала публике лимоны из своих рук по три су за пару, догоняя прохожих, подсовывая женщинам товар под самый нос, возвращаясь за новым запасом, когда у нее все разбирали. Девочка получала по два су за каждую дюжину распроданных лимонов, что при хорошем сбыте давало ей заработок в пять или шесть су в день. На следующий год она торговала чепчиками по девяти су; барыш был лучше, но тут приходилось быть крайне осмотрительной, потому что ручная торговля на открытом месте запрещена. Кадина чуяла полицейских за сто шагов: чепчики немедленно исчезали у нее под юбками, сама же она принималась с самым невинным видом грызть яблоко. Потом девочка продавала в ивовой плетенке пирожки, лепешки, торты из вишен, печенье, толстые и желтые маисовые сухари. Но Маржолен проедал все ее деньги. Наконец, когда ей минуло одиннадцать лет, она осуществила великий план, который очень долго не давал ей покоя: Кадина скопила за два месяца четыре франка, приобрела маленькую корзинку, какие носят на спине, и стала продавать корм для птиц. Это было крупное предприятие. Девочка вставала с зарею и покупала у оптовых торговцев запас проса и муравьиных яиц; после этого она отправлялась в путь, переезжала Сену и обходила Латинский квартал от улицы Сен-Жак до улицы Дофины и до самого Люксембурга. Маржолен сопутствовал ей. Она не позволяла ему даже нести корзину, говоря, что ее приятель годен только на то, чтобы кричать. И мальчик выкрикивал грудным, тягучим голосом:
– Корм для птичек!
Дети шли по противоположным тротуарам, посматривая вверх. В то время Маржолен носил доходивший ему до колен длинный красный жилет покойного старика Шантмесса, бывшего легкового извозчика. На Кадине было клетчатое платьице, синее с белым, перешитое из поношенного тартана тетушки Шантмесс. Чижики во всех мансардах Латинского квартала знали их. Когда дети проходили, выкрикивая свою фразу, повторяя друг за другом, точно эхо, слова, в птичьих клетках поднималось громкое пение.
