Пробираясь сквозь душные, покрытые мраком, сырые коридоры дворца, Седекия шел на брезжащий впереди свет. Потные ладони скользили по холодным стенам, а под ногами скрипел песок. Он шел на смех. Детский чистый и заливистый смех. Не опороченный грязными мыслями и не отягощенный злыми деяниями, искренний. Ослепительные лучи солнца заставили зажмуриться. Сквозь пелену Седекия увидел своих детей, бегающих вокруг фонтана. Шум воды заглушал их голоса, но был не в силах одолеть их совсем. На краю огромного, наполненного водою круга сидела его жена. Царь не видел лица, но он безошибочно узнал ее по изящному изгибу спины. По черным длинным густым кудрям. Она была молода. В ее волосах еще не затаилась седая старость, тянущая узкие женские плечи к земле. Услышав шаги позади, она обернулась, заставив царя остановиться нежным взглядом пронзительных карих глаз. Ее ласковая улыбка снова разбудила в Седекии дремлющие до этого момента чувства, о которых он уже начал забывать. Девушка встала и, протянув руку возлюбленному, поманила к себе. На слабо гнущихся ногах Седекия побрел навстречу своей любви. Каждый шаг, сокращающий расстояние между ними, придавал сил. Его сухие потрескавшиеся губы шептали ее имя, а истерзанное засушливым воздухом лицо разгоняло морщины.
«Вот он – покой!» – подумал царь. Покой и мир, к которому он так долго шел. Желая лучшего всем, он совсем позабыл о себе, о своей семье, о своих близких. Думая о свободе, он и не заметил, как еще сильнее сжимал кандалами свое сердце. И силы, и воля его все это время питались любовью. Любовью к жене и детям. Но не к Богу. Ведь Богу не обязательно быть всемогущим, ибо каким бы великим он ни был, для каждого человека Бог есть тот, кого он любит.
Нежная рука, украшенная тонкими золотыми браслетами, окунула чашу в воду. Боясь прикоснуться к женщине, Седекия не верил в происходящее. Она протянула царю воды, чтобы тот мог утолить обжигающую внутренности жажду. Маленькие сыновья, прекратив игру, внимательно наблюдали за отцом.
– Слишком рано, царь, – прошептала девушка и плеснула в лицо Седекии воду из чаши.
– Слишком рано, царь. Твое время еще не пришло, – поливая лицо Седекии водой из походного тюка, приговаривал халдейский воин. Зловонное дыхание из его гниющего рта вырвало царя из беспамятства и теплых грез. Вавилонянин сидел рядом. Его меч был воткнут в песок и служил своеобразной опорой для локтя. Сделав пару глубоких глотков, он вылил остатки воды на лицо Седекии, смывая вновь проступившую из рассеченной головы кровь. Второй халдей неподалеку рассматривал играющие разными цветами на солнце драгоценные камни колец, снятых с руки пленника. Седекия медленно, превозмогая боль, открыл глаза и, уронив голову на бок, сквозь кровавую пелену увидел рыдающего сына, тщетно пытавшегося вызволить израненную мать из-под обломков. Женщина смотрела в небо и судорожно глотала воздух, исторгая будоражащий хрип. Поморщившись, воин убрал драгоценные трофеи в поясной мешок и направился к груде останков перевернутой повозки с мечом в руках. Он уверенными и тяжелыми шагами неотвратимо приближался к беззащитной царской семье. Его лицо было растянуто хищной улыбкой. Седекия ее не видел, но был уверен, что халдей в этот момент улыбался. Они всегда улыбаются, когда хотят лишить человека жизни или причинить ему боль. От этого они действительно получают удовольствие, скрывать которое не имеет смысла и тем более надобности. Воинственная империя всегда будет нуждаться в жестоких воинах. И не перестанет растить беспощадных убийц с искаженным чувством прекрасного и извращенным понятием милосердной жалости.
Увидев приближающегося врага, плачущий рядом с матерью юноша схватил первый попавшийся под руку огрызок деревянного борта повозки и с криком кинулся навстречу. Коротко шагнув вправо и потом резко качнув свое тело в противоположную сторону, халдей увернулся от разрывающего воздух деревянного куска. Пролетев мимо, мальчик споткнулся о грамотно выставленную ногу воина, который сразу нанес молниеносный удар огромным кулаком в затылок уже падающего принца. Седекия зажмурился, чтобы не видеть, как тело сына врезается в землю, царапаясь об острые камни. Солдат секунду нависал над лежащим без чувств юношей. Пару раз пнул его в ребра и, удовлетворенно кивнув, вальяжно побрел в сторону умирающей царицы.
– Ну что? – спросил сидящий перед царем наемник.
– Красивая, – ответил второй. Он поставил ногу на перевернутую повозку, под которой глотала последние капли воздуха женщина. Склонив голову на бок, вавилонянин прикидывал, сколько времени будет теплиться жизнь в несчастной. Хватит ли его, чтобы овладеть ею? Но скоро отмел эти мысли из-за лишней возни с обломками. В городе их ждет добыча и моложе, и целее. Зачем же зря расходовать свои силы? Они пригодятся ночью, и на следующий день, и в ночь после. И далее, далее, пока не останется в проклятом городе ни одного целого тела, не тронутого грубыми руками завоевателей.
Царица широко раскинутыми руками хватала рыхлый песок, сжимая крупицы, просачивающиеся сквозь пальцы. Ее взгляд метался в разные стороны, а грудь высоко вздымалась от жадных, дающихся с таким трудом глотков воздуха. Склонившись над умирающей, воин почесал свою густую бороду.
– Повезло тебе, женщина. Милосердная смерть, – сжимая эфес левой рукой, он уперся в него ладонью правой и, направив острие вниз, вонзил меч в самое сердце. Женщина сделала короткий вдох и замерла с пустым, направленным в небо взглядом. Из ее полуоткрытого, наполненного кровью рта пузырями вытекали остатки жизни, будто крупинки песка из сжатых в последний раз пальцев.
Крик отчаяния вырвался из бессильного иудейского царя. Рыдая, он укорял себя в неспособности помочь жене и уберечь семью от расправы. Сквозь пелену льющихся слез он мог только наблюдать, как убийца скрупулезно вытер лезвие своего меча о платье бездыханной царицы. Зло сплюнул на горячий песок. Снял поясной ремень и так же не спеша вернулся к постепенно приходившему в себя царскому отпрыску. Уперев колено в хрупкий позвоночник, халдей стянул двойным узлом кожаной полоски руки за спиной мальчика. Издав протяжный стон, юноша вызвал ухмылку у воина, что стерег царя. Он довольно подмигнул Седекии, вытер мокрые ладони песком и убрал меха с водой за спину. Потом, прищурившись, оглядел горизонт и, продолжая улыбаться, снова перевел взгляд на царя.
– Отдохни пока, царь. Осталось недолго, – спокойно проговорил он и направился к коню, чтобы проверить упряжь.
Палящее солнце давило на разбухшие от побоев головы. Царь с сыном сидели спиной к спине с завязанными руками. Опухшие языки и потрескавшиеся губы жаждали хотя бы каплю влаги. Измученные пленники уже потеряли счет времени. А их надзиратели, соорудив навес из собственных плащей, сгрудились под крохотным клочком тени, громко обсуждая долгожданный пир в городе. Они бросали злобные взгляды на иудеев и сокрушались вынужденному ожиданию. Седекия чувствовал, как дрожит спина подавленного сына. Царь пытался вырвать его из этого состояния, подбодрить. Но фразы юноши были неразборчивы и утопали в глубоких всхлипах. Он тряс головой, пытаясь разогнать происходящее, как наваждение или дурной сон, жертвой которого он невольно стал. Несчастный мальчик в слезах надеялся, что вот он откроет глаза и окажется в объятиях любимой матери в своих чистых, сохраняющих сырую прохладу покоях. Но всякий раз бросая короткий взгляд на лежащее с раскинутыми руками и запекшейся на груди кровью тело, он впадал в истерику, граничащую с легким помешательством, отчего его плач превращался в звериный рык, сменяющийся жалобным скулением. Кровь холодела в жилах царя, когда сын исторгал этот вой. И становилось горько оттого, что не мог царь утешить своего отпрыска и не мог подобрать слова успокоения, потому что это горе терзало и его душу. Но молчание еще вреднее и пагубнее. Оно не поможет мальчику, который чувствует себя брошенным, покинутым и одиноким. Тишина не вырвет его из цепких лап отчаяния.
– Знаешь, – вдруг заговорил Седекия, – мы виделись лишь однажды. Твоя бабушка Хамуталь в поисках достойной для меня жены пригласила самых красивых девушек из знатных семей. Все они были в изящных дорогих одеждах. Умны, красивы. Кто-то танцевал, кто-то пел. Они по очереди подходили ко мне. И никто, ни одна из них, каким бы низким ни был поклон, каким бы откровенным ни был наряд, не взглянула мне в глаза, – Седекия шумно выдохнул, с трудом удерживая дрожь в голосе. – Кроме твоей матери. Ее черные огромные глаза без стыда разглядывали меня. Я видел, как она ловит мой взгляд и улыбается. Под конец дня я смотрел только на нее. Остальные для меня уже не существовали. Но у Хамуталь было иное мнение. Мои желания в ее игре не учитывались. И твоей матерью должно было стать другой девушке – дочери какого-то родственника фараона. Когда мне стало об этом известно, я сбежал из дворца первой же ночью. Я отправился к ней. Я залез на дерево и пробрался в ее покои. Я опасался, что она закричит и охрана изрубит меня на куски, но страшное желание вновь увидеть ее не отступало. Она спала. Она была так красива. Так изящна. Ее тело покрывал лишь калазирис5, и я мог видеть каждый его изгиб. Я осторожно присел на край ложа и, закрыв ее рот рукой, прошептал, что ей нечего бояться, что в моих мыслях нет порока и желания ее обесчестить. Я лишь хотел ее увидеть и молю Бога, чтобы она не держала на меня зла и не звала на помощь стражу. И она послушала меня. Ее дыхание стало ровным, тело расслабленным. Я убрал руку. «Что привело тебя, царь?» – спокойным тоном спросила она. И тогда я все ей рассказал. О том, что хочу, чтобы она была моей женой, что моя мать против этого союза и никогда не смирится с моим выбором. Она молчала. Ее глаза, всегда смотрящие на меня, уткнулись в пол. Я попрощался с ней и уже было полез в окно, как вдруг услышал: «Ты можешь выбрать кого угодно, великий царь. Или принять выбор своей матери. Но знай: никто не сделает тебя счастливым, кроме меня».
