Голова Сабрино резко повернулась. Домициано был прав. Драконоборцы короля Свеммеля в спешке подбирались все ближе. Сабрино снова выругался - они были уже ближе, чем следовало. Каменно-серая краска, которой их обмазали ункерлантеры, делала их демонически трудноразличимыми.

Все еще ругаясь, Сабрино сказал: “Нам придется остановиться и разобраться с ними. Затем, если сможем, мы вернемся к бегемотам”.

Как только он отдал приказ, его люди знали, что делать. Они были лучше обучены, чем противостоящие им ункерлантцы, и они также летали на лучше обученных драконах. Но Свеммель продолжал бросать в бой все новых драконьих крыльев и свежих людей, а у Альгарве не было так много ни того, ни другого.

В течение нескольких минут небо над равнинами Южного Юнкерланта представляло собой безумную схватку. Драконы ункерлантера, возможно, и не были хорошо обучены, но они были хорошо отдохнувшими. И языки пламени, вырывавшиеся из их челюстей, доказывали, что их мясо было обильно посыпано серой и смертоносным серебром. Два альгарвейских дракона стремительно упали на землю один за другим.

Затем крыло Сабрино, несмотря на численное превосходство, сплотилось. Двое их драконов атаковали одного ункерлантца. Когда альгарвейцы подверглись нападению, они быстро и без всякой суеты пришли друг другу на помощь. Сабрино выстрелил в летуна Юнкерлантера, чей дракон быстро атаковал серого зверя, ближайшего к нему.

К тому времени, когда ункерлантцы потеряли полдюжины драконьих крыльев, они решили, что с них хватит. Они улетели тем же путем, каким пришли. “Хороший день работы”, - сказал Домициано в кристалле. “Мы заставили их заплатить”.

“Да”. Но согласие Сабрино казалось пустым. Его крыло разбило колонну ункерлантских бегемотов, и они отдали больше, чем получили в воздухе. На том уровне, о котором говорил Домициано, это действительно была хорошая дневная работа. Но приблизило ли это альгарвейцев к возможности прорыва к Сулингену? Не то, чтобы Сабрино мог видеть. Для него это был уровень, который имел значение. На этом уровне крыло почти ничего не сделало.

Дождь барабанил по крыше Хаджжаджа. И, как это случалось почти каждую зиму, дождь барабанил по крыше Хаджжаджа. Министр иностранных дел Цзувайзи стоял, уперев руки в бока, наблюдая, как протечки стекают в кастрюли и противни, расставленные слугами. Повернувшись к своему мажордому, он сказал: “Освежи мою память. Были ли у нас в прошлом году кровельщики или нет?”

“Да, молодой человек, мы это сделали”, - ответил Тьюфик своим обычным хриплым тоном.

“И какое лживое оправдание они приведут, когда мы спросим их, почему мы должны снова вызвать их на бой?” Хаджжадж взмахнул руками над головой, что было для него идеальным проявлением гнева. “Они скажут, что крыша никогда не протекает, пока не идет дождь, вот что они нам скажут!”

“Скорее всего, они просто скажут, что не чинили эту конкретную растяжку”. Тевфик приподнял белую косматую бровь. “Они всегда так говорят”.

“Силы внизу пожирают и их самих, и их лживые оправдания”, - подхватил Хадж Джайс.

“Нам нужен дождь”, - сказал мажордом. “Хотя получить так много дождя сразу - чертовски неприятно”.

По стандартам более южных земель, то, что было на холмах за пределами Бишаха, не сильно походило на дождь. Хаджжадж знал это. Во время учебы в университете в Трапани он обнаружил землю настолько влажной, что подумал, что на ней может появиться плесень.Здания в других королевствах были сделаны действительно водонепроницаемыми, потому что они должны были быть. В Зувайзе жара была главным врагом, а к дождю относились как к неудобству после того, как подумали - когда строители вообще удосужились подумать об этом, чего они не всегда делали.

“Когда кровельщики все-таки доберутся сюда - если они когда-нибудь решат приехать - я намерен высказать им свое мнение”, - сказал Хаджжадж, и его тон предполагал, что он, в конце концов, не так уж далек от своих предков-воинов пустыни.

Прежде чем он смог вдаваться в кровожадные подробности, один из его слуг подошел, низко поклонился ему и сказал: “Ваше превосходительство, изображение вашего секретаря появилось в кристалле. Он хотел бы поговорить с тобой”.

Кутуз жил в Бишахе и не мог использовать дождь как оправдание для того, чтобы держаться подальше от министерства иностранных дел. Он также знал, что лучше не беспокоить Хаджжаджа дома, если не случилось чего-то важного. Со вздохом Хаджжадж превратился из кровожадного кочевника в обходительного дипломата. “Спасибо тебе, Мехдави. Конечно, я поговорю с ним”.

“Добрый день, ваше превосходительство”, - сказал Кутуз, когда Хаджадж сел перед кристаллом. “Как ваша крыша? Та, что у меня над головой здесь, во дворце, протекает”.

“У меня тоже”, - ответил министр иностранных дел. “Надеюсь, это не причина для этого разговора?”

“О, нет”. Кутуз покачал головой. “Но секретарь Искакиса только что позвонила мне, спрашивая, не могли бы вы встретиться с министром Янинана здесь сегодня днем, незадолго до чаепития. Он ждет во внешнем офисе - который тоже протекает - чтобы передать ваш ответ своему руководителю ”.

“Так, так. Разве это не интересно? Интересно, что он, возможно, хотел бы мне сказать”. Хаджжадж потер подбородок. “Да, я увижусь с ним. Мне лучше выяснить, что у него на уме ”. Мне лучше выяснить, есть ли что-нибудь у него на уме. Его мнение о янинце было невысоким.

Тевфик высказал вполне предсказуемые жалобы, когда Хаджжадж предложил прогуляться под дождем. Выбросив их из головы, мажордом убедился, что экипаж готов. По правде говоря, путешествие в город по дороге, скорее грязной, чем обычно пыльной, было медленным и неприятным, но Хаджжадж выдержал это.

Кровельщики стучали над головой, когда он добрался до министерства иностранных дел. Как всегда, дворец мог прибегнуть к их услугам с некоторой надеждой на то, что они действительно их получат. Никто другой не мог. “Ужасный день, не правда ли?” - сказал Кутузов.

“Это так, и встреча с Искакисом никак не улучшает ситуацию”, - ответил Хадджаджаджан. “И все же, если мне придется носить одежду, я бы предпочел делать это зимой, чем летом”.

“У вас есть янинская одежда в шкафу, ваше превосходительство?” - спросил Кутуз.

“Нет, я надену альгарвейскую одежду”, - сказал Хаджадж. “Это покажет Искакису, что я помню, что у нас одни и те же союзники”. И прямо в эту минуту, я полагаю, мы оба находим альгарвейцев одинаково неприятными.

Он надел тунику и килт - их покрой давно вышел из моды, что его нисколько не беспокоило - и стал ждать. Ему пришлось долго ждать; несмотря на назначенный час встречи, Искакис опаздывал. Когда министр Янин, наконец, прибыл, Хаджжадж решил отомстить, растянув ритуал зувайзи с вином, чаем и пирожными так долго, как только мог.

Потягивая и откусывая, он наблюдал, как дымится Янинан. Искакису было за пятьдесят, невысокий, лысый и смуглый для светлокожего мужчины, с большими седыми усами и большими седыми пучками волос, торчащими из ушей. На алгарвейском, единственном языке, которым они владели, Хаджадж сказал: “Надеюсь, прекрасная леди, с вашей женой все в порядке?”