— Кто ты? — спросил я ту, о существовании которой еще несколько минут назад не знал. — Почему — ты?

Она тряхнула головой, будто отгоняя ненужную или нежеланную думу. На мой вопрос, мне самому непонятный, она не ответила.

Я взял ее за руку. Рука была ледяная, но меня опалило точно так же, безо всякой монеты. Это мне примерещилось, что мои пальцы обожгло серебро — пламя исходило не от песо, а от девушки, я в том уверен. В тот миг я ощутил… Не знаю, как передать… Я ощутил чтó такое жизнь или верней какою она может, какою должна быть жизнь.

Панночка опять высвободилась, на несколько шагов отступила. В ее светлых глазах читался то ли ужас, то ли какое-то иное чувство, назвать которое я не умею.

— Неужто ты не видишь, что нам судьба быть вместе? — спросил я. Мой голос был хрипл. — Не знаю как и почему, но ты и я — половины одного целого.

Эти слова отчего-то привели ее в гнев. Теперь глаза смотрели на меня со злобой, если не с ненавистью.

— Я тебе не половина! Я сама по себе! — крикнула она. И выражение ее лица опять сменилось. На нем появилась холодная улыбка.

— Так ты хочешь быть моим коханым?

— Больше жизни!

— Что же. Жди. Я приду ночью. Но ты, я чай, там не один?

— Со мной слуга, но я его отошлю.

Я верил и не верил.

— Гляди же. Будешь не один — меня не увидишь. А теперь езжай, пока я не передумала.

Она затянулась трубкой и окуталась дымом, а я вскочил в седло. Отъехав на несколько шагов, оглянулся, чтобы увидеть ее еще раз, но Панночки не было. Она исчезла. Остались лишь могильные камни, кусты и высокие травы.

Сейчас вечер. Я отправил Максимо в порт, дав ему денег и велев до утра не возвращаться. Не сомневаюсь, что он сыщет себе собутыльников. Моряки всех наций отлично понимают друг друга и без языка.

Я жду ее. Никогда еще я не был так наполнен жизнью.

8 октября

Попутный ветер несет шкуну по волнам, я приноровился к плавной качке и могу писать дневник. Это отвлечет меня от мыслей, которые омрачают душу. Лучше вспоминать о бывшем, чем тосковать о будущем — эта печальная истина известна всякому, кто брался за перо. Ожидающие счастья назад не оглядываются.

Через час я буду в Керчи, через два дня в Севастополе, и там без труда найду корабль до Константинополя, а то и дальше. Будь я склонен к драматизму, я бы написал, что покидаю Россию в душевном расколе и с разбитым сердцем — это в самом деле страна, которая раскалывает души и разбивает сердца, но нет, на душе пусто, а сердце леденит мою грудь, словно кусок льда, который ничем не растопишь и ничем не разобьешь.

Запишу всё, что случилось, подряд — как было. Потом, когда время присыплет всё своим пеплом, может быть, перечту. А может быть и нет.

Легкий стук раздался перед самой полуночью. Я порывисто вскочил, распахнул дверь. Снаружи дул сильный ветер. Ворвался сквозняк, потушил огонь в лампе, и сделалось темно. Ночь была безлунна и беззвездна, и во всем, что происходило после, зрение не участвовало. Лишь слух и осязанье…

Я притянул к себе ту, которую не видел, и мы крепко обнялись. Я жадно целовал лицо, шею, глаза. Потом потянул ее за собою в комнату.

«Сейчас зажгу свет», — сказал я. «Нет, нет, не надо», — прошептали мне в ухо.

И более до самого рассвета не было произнесено ни слова.

Что сказать о любовном слияньи? Огня, пронзившего мое существо давеча, на кладбище, я ни разу не ощутил. Удивила меня и робость той, что разговаривала и держала себя так смело при свете дня. Она не была девой, но движенья поразили меня своею скованностью. Был ли я разочарован? Нет, скорее растроган, исполнен нежности. Мне казалось бесконечно милым, что моя Панночка, дерзкая на язык, столь целомудренна в любовной ласке. Когда она положила мне голову на плечо и затихла, я сказал себе: нет, не того я ждал, но это все равно прекрасно.

Я не заметил, как уснул, а пробудился оттого, что пальцы гладили мое лицо. Услышал тихий голос, шептавший: «Мой, только мой. Oh comme je suis heureuse^[22]…». Пораженный, я открыл глаза. Комнату наполнял розовый свет раннего утра. Надо мною склонялось лицо Веры.

— А где она?! — вскричал я.

— Кто? — спросила Вера, глядя на меня в недоуменьи.

— Как ты здесь? Откуда? — всё не мог опомниться я.

Приподнялся и даже оттолкнул ее, maldito tonto^[23]. Увидел через окно привязанную к плетню лошадь и лишь теперь всё понял. Вчера я рассказал Вере, где меня найти. Ночь в одиночестве, на казенной квартире помогла любви победить добродетель…

— Прости, я еще не проснулся, — пробормотал я.

— Это ты прости, что я тебя разбудила, но я должна вернуться, пока меня не хватились. Закрой глаза, я оденусь.

Я зажмурился. У меня сжималось и ныло сердце. Скоро оно заледенеет.

Теплые губы коснулись моей щеки.

— Спи, mon amour. Мы скоро увидимся, — сказала Вера на пороге. — Мне без тебя отныне жизни нет.

Звук легких шагов. Удаляющийся стук копыт. Я сел на кровати и зарычал от ярости на судьбу, сыгравшую со мной столь жестокую шутку. Есть много легенд о том, как земная женщина под покровом ночи обращается в призрак, и лишь мне выпала жалкая участь ожидать призрак, а взамен получить всего лишь женщину!

Я чувствовал себя ограбленным, нищим. Меня поманило чудо — и оставило ни с чем. Я надеялся на любовь — но она теперь обесценена, отравлена. Как любить Веру, которая всего лишь обычная женщина? Но как я могу ее бросить после бывшего ночью? Мы, Сандовали, ветрены, но мы не подлецы.

Несчастнее меня не было человека на свете. Однако перед полуднем из порта вернулся Максимо, принес газету. Чтоб отвлечься, я развернул ее и увидел, что спасен.

В разделе иностранной хроники писали, что армия испанского претендента дона Карлоса наголову разбита в сражении при Арансуэке и в беспорядке отступает. Инсуррекция «карлистов» разгромлена.

Покинуть войско победителей нестыдно, но нельзя бросить тех, кто терпит поражение.

— Собирайся! Мы возвращаемся в Испанию, — сказал я моему малагуэньо, и он, не задавая вопросов, быстро, по-моряцки, уложил наш невеликий багаж.

Я явился к Вере прощаться.

Выслушав меня, она побледнела. Я смотрел на ее помертвевшее лицо, но не чувствовал ничего кроме ледяного оцепенения в груди.

Вера не пыталась меня отговорить.

— Я не вправе требовать, чтобы ради любви ты пожертвовал честью, — сказала она. — Для такого мужчины, как ты, это гибель, а я скорее погублю себя, чем тебя. Только ничего больше не говори. Повернись и скорее уходи, пока я не закричала. И ради Бога, ради Бога не оборачивайся. Да хранят тебя все ангелы, какие только есть на небесах.

Она закрыла глаза. Ее губы дрожали. Во всем виновато заклятье Сандовалей, подумал я. Лучше ничего не искать, чем искать то, что найти невозможно.

Поддавшись неизъяснимому порыву, я снял с себя медальон, надел цепочку Вере на шею, пошел прочь и ни разу не обернулся.

Из Керчи отправлю вместо прощального письма вырванную страничку тетради с рассказом о половинке песо. Припишу ли что-то еще?

Вряд ли. Да и зачем?

ЛОВЕЦЬ

— Повороти-ка круче к ветру, сынок. Экой ты турок! Нешто не видишь, нас того гляди захлестнет волной?

С такими словами обратился старый капитан маленькой фелюки к рулевому, изо всех сил сжимавшему кормило.

Кормщик был мóлодец с предлинными, пречерными усами совершенно на манер тараканьих, и дикой бородой густо-лилового цвета, каковой у торговцев суконным товаром называется баклажановым. На «турка» парень не обиделся, он и был природный турок, звался Керимом, а сходство между словом «дурак» и обозначением нации любимых сынов Магометовых не уловил, на что и рассчитывал говорящий. Этот был жидовин, на что недвусмысленно указывал изрядный нос, а еще более того хитрый взгляд из-под длинного чуба, напудренного тем неумолимым парикмахером, который в положенный срок без зову является и к красавице, и к уроду. Капитана суденышка звали Янкелем, однако во всем кроме лица и прозвания это был отрезанный от колена Израилева сустав. Старик запросто едал свиное сало, а спьяну и отплясывал гопака по субботам, да как: ноги пойдут вывертываться, словно веретено в бабьих руках, руки подопрутся в бока, а там пойдет и присядка.