Она вытерла находку о рукав, торжественно надела на шею. Мысленно попросила: «Цепочка, сделай чудо. Спаси его!».

В животе, будто в ответ, забурчало. Обычно у Сони портилось настроение, когда ее физис своевольничал, но сейчас она восприняла неаппетитный звук как голос самой жизни. «Dum spiro spero», — подбодрила себя Соня. И почувствовала, что жутко голодна. Со вчерашнего вечера ничего не ела.

Пошла в сторону набережной.

Половинка монеты (все-таки это была монета, что-то испанское) покачивалась в такт шагам, щекотала голую кожу, которая немедленно начала зудеть. Не подцепить бы какую-нибудь паршу, подумала Соня и выпустила цепочку поверх рубашки, но, странное дело, зуд не прекратился. Наоборот, стал сильнее. Морщась, Соня почесалась. Решила, что перекусит не на улице, а в каком-нибудь сидячем заведении, где есть приличный туалет, с мылом.

Зашла в пиццерию «Венеция», с гондолой на вывеске. Пока готовили «дьяволу», как следует умылась: и лицо, и руки, и с особенной тщательностью между грудями. Даже лифчик сняла.

Вошла фифа в сиреневом лайковом пиджаке и дорогих темных очках со стразами. Одобрительно сказала:

— Классные сисюндры.

Вспыхнув, Соня поскорее застегнулась. Не выносила похабщины. Лифчик сунула в карман.

Женщина рассмеялась, подошла близко, подняла очки на лоб. Брови у нее были густые, сросшиеся, глаза черные, странно неподвижные. Они смотрели не в лицо Соне, а на грудь, где покачивалась цепочка.

— Интере-есно, — протянула незнакомка.

— Что вам интересно? — неприязненно буркнула Соня, нажав кнопку сушилки.

Теперь стразовая фифа посмотрела ей в глаза, криповые брови слегка приподнялись.

— Интересно, — повторила она. — Московская девочка. Шоковое состояние. Но самое интересное, что девочка.

— В каком смысле? — рассердилась Соня. — Мальчики в женский туалет не ходят. Вы вообще кто? Что вам от меня нужно?

— Я вот кто.

Женщина вынула из кармана карточку.

«БАБА-ЯГА. Ясновидение, чары, заговоры», — прочитала Соня.

— Отстаньте, а? — сказала она. — Денег у меня нет. Поживиться нечем.

— Великий день. Долгожданный день. День, когда мост перестал соединять берега и половинки сойдутся, — едва слышно прошептала чокнутая тетка, а потом, уже громко, сказала: — Девочка, с тобой случилось что-то очень плохое. В твоих глазах хаос. Тебе срочно нужна помощь. Я знаю здесь всё и всех. Считай, что я царица этих мест. Расскажи, что с тобой случилось.

И Соня затрепетала. Вдруг это оно — чудо?

— У меня друг в ментовке. На дороге был шмон, из-за взрыва. Его взяли, потому что нет документов.

— М-м-м, — задумчиво промычала ясновидящая, сверля Соню своими черными глазами. — И твоему другу есть, что скрывать, да? Первое, что они сделают — пробьют фото по розыскной базе, и кое-что обнаружат. Так?

Соня кивнула.

— Велика беда, не спорю, но могу помочь я горю, — улыбнулась Баба-Яга одними алыми губами, взгляд остался пристальным. — Есть у меня в РУВД один конек-горбунок. Вытащит твоего бойфренда. Или он тебе не бойфренд?

— Он мне всё! — не очень складно воскликнула Соня и захлебнулась. От волнения ее заколотило.

— Нет, он тебе не бойфренд. Ты девочка-целочка, тут и ясновидения не нужно, — засмеялась женщина, и опять странно: лицо смеется, а глаза нет. — И это, деточка, твой актив. Тот самый, который отворит темницу.

— Я не понимаю, — пролепетала Соня.

— Ну смотри, — перешла на деловой тон Баба-Яга. — Я тебя знать не знаю, ты мне никто. С какой стати я буду тратить свой ресурс на Конька-Горбунка, хапугу ментовского? Окажу тебе я службу, но, красавица, не в дружбу. А по бартеру.

— По какому бартеру? У меня нет ничего…

— Да как же нет? У тебя товар, у меня купец.

— Какой товар? Какой купец?

— Один местный барыга, у которого встает только на целочек. А они по нынешним временам большой дефицит. Короче оферта такая. Ночь отработаешь — утром вытаскиваю твоего импотента из ментовки. Но предупреждаю, клиент с причудами. Придется потерпеть. Согласна — звоню ему. Нет — иди жри свою пиццу, пока не остыла.

— Я согласна, — сразу ответила Соня. — Что угодно. Только спасите его… А вы меня не обманете?

Улыбнувшись, Баба-Яга вынула из сумочки золоченый «сяоми», открыла «контакты», показала номер обозначенный как «К-Горбунок. Служебн.». Нажала. Включила громкую связь.

— Подполковник Курбанахмедов, — раздался сиплый голос.

— Привет, сахарный, это я, — проворковала чародейка. — А кто бабуленьке-Ягуленьке задолжал? Сделай мне, кисуля, один ма-аленький подарочек, и мы в расчете.

— Зависит, — ответила трубка. — Чего надо?

— Завтра утречком подскочу. Отдашь мне одного человечка, которого сегодня твои джигиты свинтили.

— А чего он натворил?

— Ничего. Просто документов не было. Брат моей знакомой, нормальный парень.

— И всё? Я его выпускаю, а ты мне за это…

— Да-да, — быстро перебила Баба-Яга. — Отдам. И мы квиты. Ну, до завтра. Чмоки.

Разъединилась.

— Так я звоню моему барыге? — спросила.

— Звоните, — без колебаний сказала Соня. — Куда идти?

— В «Лермонтов-палас». Пять минут отсюда.

* * *

Они шли молча. Чародейка впереди, Соня на два шага сзади, словно прикованная невидимой цепью. Была она вся одеревенелая. Ни о чем не думала. Гостиничный вестибюль едва заметила: что-то сверкающее, зеркально-мраморное.

В лифте Баба-Яга сказала:

— Прикольный кулончик. Давно он у тебя?

— Нет. Сегодня нашла. На пляже.

— Это он тебя нашел. Долго наверное искал. «Чистая дева двадцати лет и одного года» — это как розовый фламинго в Антарктиде.

Про чистую деву Соня не поняла и откуда сводня знает, что ей двадцать один год, тоже не спросила, а Баба-Яга ничего объяснять не стала.

Номер был шикарный, пентхаус с видом на бухту.

— Твое рабочее место — там.

Баба-Яга показала на дверь.

Внутри была широченная кровать, на стене и даже на потолке зеркала.

— Что теперь? — спросила Соня мертвым голосом.

— Я уже послала смс-ку. Мчится. Раздевайся, укладывайся.

Всю жизнь Соня стеснялась наготы, даже перед девчонками никогда догола не раздевалась, а сейчас ей было всё равно. Быстро скинула всё, закрыла глаза, чтобы не видеть себя в потолочном зеркале.

«Будет, как у гинеколога. Противно и больно, но необходимо», — сказала она себе.

Холодные пальцы тронули ее за плечо.

— На, выпей. Это настой поебень-травы. Всё тебе станет похеру. И время пролетит быстрее.

Соня приподнялась, выпила пахучего, сладковатого напитка, и всё стало лучше, чем похеру. Вообще ничего не стало.

* * *

Хозяйка пентхауса уложила бесчувственное тело поровнее. Наклонившись, долго рассматривала кулон, но не прикоснулась к нему.

Вышла, прикрыв за собою дверь.

Соня находилась нигде. Она была, но ее не было. Что-то проносилось в черноте, какие-то видения. Крутилась снежная метель, кто-то брел через туман, звучали стройные, но нечленораздельные речи, от которых сладко замирало сердце, грезила о чем-то скрипка, перламутрово журчала гитара, и всё это заканчивалось, навсегда заканчивалось, а почему Соня твердо знала, что всё навсегда заканчивается, она объяснить не смогла бы — ее ведь не было.

Послышались голоса, женский и мужской. Они мешали, царапали, как ноготь о стекло, они были знаком того, что конец уже совсем близко.

Потом стало тихо. Раздался шорох, будто по ковру тянут что-то тяжелое.

Баба-Яга втащила в спальню голого мужчину, его безвольно откинутые руки волочились по полу.

Подхватила и легко, будто набитый пухом тюфяк, швырнула на кровать, рядом с одурманенной девушкой.

Он и она лежали бок о бок, касаясь друг друга плечами.

Баба-Яга сходила в соседнюю комнату. Вернулась с молотком и кривым ножом.

Скинула с себя одежду, пробормотала длинное заклинание, фыркающее и плюющееся. Сняла у мужчины с пальца перстень, представлявший собой согнутую серебряную монету, вернее пол-монеты. Положила кольцо на тумбочку и несколькими точными ударами молотка распрямила его.