Они перекинулись парой фраз, деловито и без драматизма, хотя эта вторая смена, несомненно, нарушила все их планы: вечер с девушкой, телевизионный матч или поход в пивную. Они отказались от девушек и от пивной с негероической самоуверенностью людей, которые явно привыкли к таким сюрпризам: они были ремонтной бригадой, а потому отвечали за сеть трубопроводов на комбинате и провели здесь достаточно ночей, пока джип диспетчера не останавливался у входной двери.

Один студент выругался, краснея при этом, но, похоже, ему нравился поток этих ругательств.

– Тише, сынок, – сказал Хаманн. – Строительство – дело нервное…

– Я хотел встретиться с девушкой из кооператива, – с сожалением сказал студент, но он уже принял решение, как и другие.

Хаманн, Николаус и Реха сели за столик поменьше. Он неодобрительно понюхал свой суп.

Реха обратилась к нему.

– Этот Хайнц… Он подходил ко мне во время завтрака. Он смешной.

Хаманн рассмеялся, но вскоре замолчал.

– Ты называешь его смешным, – наконец сказал он. – Возможно, он расскажет тебе про свою жизнь. Отца у него нет. Нацисты держали его в одном из своих детских домов. – Хаманн, еще не читавший анкету Рехи, добавил: – Но вам этого не понять, вы не жили при нацизме.

Николаус поднял голову и посмотрел на Реху. Через некоторое время он сказал:

– Да, мы не жили в это время.

А Реха с облегчением подумала: «Не я одна пострадала».

Во второй половине дня вернулся Курт.

– Парень водит машину, как черт, – сказал Августин. Курт засмеялся, сегодня он был полон гордости, ведь знал, как произвести впечатление на инженера.

По дороге, на обсаженном березами шоссе они беседовали о технологии сварки, это был единственный предмет разговора, который Августин был готов обсуждать, и инженеру понравились пылкий нрав мальчика и его сообразительность.

Позже, в мастерской, Курт сказал:

– Вы хотели мне показать сварочный аппарат, герр Августин. Пойдемте?

Бригадир, который задумчиво сидел над таблицей норм с затухшей сигаретой во рту, поднял голову. Его нос стервятника нацелился на Курта.

– Сначала отпросись у мастера.

– Засунь руки в карманы, Франц, это успокаивает, – сказал Хаманн, а затем обратился к Курту: – У вас один час, товарищ Августин. А потом напомни этому маленькому шутнику, что он здесь не в качестве члена делегации. Понятно?

Курт процедил сквозь зубы:

– Да, начальник.

Он подумал, прогуливаясь рядом с Августином по цеху: «В конце концов, я провел первый день довольно приятно, и если я не буду дремать (а я не буду дремать, большой босс и мастер…), то мне нужно будет надрываться здесь и потом».

Он приветливо помахал вспотевшему Николаусу, который не помахал в ответ и, вероятно, даже не заметил его.

Утром сошли с рельсов вагонетки. В обед Леманн и Николаус втащили в цех гротескно изогнутые опоры: у одного конца старик Леманн тяжело дышал, с другого Николаус, едва сгибаясь под грузом, находился в диком восторге от того, что на этот раз он смог восполнить свою неуклюжесть мышечной силой. Теперь он стоял рядом с Леманном, греющим опору, и смотрел на маленькое остроконечное лицо старика в круглых защитных очках с совиными глазами, подергивающимися синеватым от пота пламенем.

– Послушай, нищий студент, – обратился к нему Леманн.

Николаус бил по ярко-красной раскаленной стали. Молоток весил пятнадцать фунтов.

– Вот когда ударишь пятьдесят раз, – сказал Леманн, – то вечером ты поймешь, что поработал. – Возможно, Леманн ждал, когда парень устанет и попросит передохнуть. «Но я не попрошу», – решил Николаус. Он бил усердно и ритмично, заменяя технику и разумную бережливость грубой силой. Он расстегнул рубашку; капли пота выступили на гладкой белой коже ниже шеи. Он вспотел не столько от напряжения, сколько от страха перед собственной неловкостью и короткими, сварливыми приказами своего сварщика.

– Хватит! – крикнул Леманн, и Николаус отошел и вытер лоб тыльной стороной ладони, затем уставился к проходу цеха, как делал это десятки раз сегодня, и снова забыл о своем сварщике и своей работе, непреодолимо очарованный видом залитого дневным светом цеха с косыми лимонно-желтыми лучами под односкатными крышами и игрой красок сварочных костров – от чисто-голубого до фиолетового, от желтого до глубокого красного. «Какие чудесные эффекты, – думал Николаус, – какие неслыханные цветные круги перед нейтральным стальным серым… Пейзаж без неба и деревьев, люди, движущиеся силуэты в этом золотисто-красном сиянии».

– Не спи, нищий студент, – сказал Леманн. – Стоишь и пялишься, как дуралей. – Он весь день злился на своего помощника, но сам себе не признавался в симпатии к этому дуралею.

– Я еще не студент, – мягко возразил Николаус. – Я только школу окончил.

– Неважно. Все вы одинаковые. – Два года назад Леманн работал со студентом. Они вполне ладили, пока Леманн помогал ему во всем.

Теперь студент вернулся на комбинат инженером-сварщиком. Он встретил своего старого сварщика в автобусе и даже не поздоровался с ним.

– Знаю я вас, – сказал Леманн. Та встреча в автобусе все еще мучила его, и накопившееся раздражение сделало его разговорчивым. – Сначала лезете к Карлу, и если Карл заплатит за пиво, то он будет достаточно хорош. Но как только ты станешь инженером, то и забудешь про Карла…

Николаус не знал, какой мрачный опыт Карл считал здесь за правило, он посчитал, что должен защититься, он сказал:

– Но я не собираюсь становиться инженером. Я буду художником.

– И куска хлеба не получишь, – проворчал Леманн.

Больше они не разговаривали друг с другом. Николаус хотел бы попросить перерыв. Его руки болели, он подумал: «Сегодня вечером я не смогу держать даже карандаш…» Его пальцы, казалось, сильно увеличились и огрубели за последние несколько часов, но он решил, что сейчас не время жалеть себя. Он старался не думать о том наброске портрета, который, возможно, он начнет сегодня вечером; он старался думать только об этой ржаво-коричневой опоре вместо недостижимого оттенка красного дерева, оттенка волос этой девушки.

Не его вина, что в тот день с ним случилось еще одно несчастье – именно на глазах у мастера, который совершал свой второй обход цеха. Крепкая рукоятка раскололась, и молоток ударился о землю в шаге от Николауса. Николаус с удивлением посмотрел на рукоять и сказал:

– Мне повезло! – Потом он испугался, увидев внезапно раскрасневшееся лицо Леманна.

Затем подошел мастер, ударил ногой по молоту и сказал:

– Эта игрушка весит пятнадцать футов. – На этом для него инцидент, казалось, закончился, и он обратился к Леманну: – Опоры нужно установить сегодня.

Справитесь?

Леманн молчал.

– Так что? – спросил Хаманн. – Ты на уксусной фабрике, что ли?

Леманн указал широким черным большим пальцем на Николауса.

– Справимся? С этим недоумком? – Николаус покраснел. Леманн грубо добавил: – Пусть кистью махает, а не молотом.

– Глупости, Карл. – Хаманн некоторое время наблюдал за ними, он подумал: «Парень прикладывает слишком много сил». Он облизнул губы и сказал своим самым любезным тоном: – Покажи ему пару хитростей, Карл. А если не можешь… я передам парня Альфреду Траппу. Согласен?

Он задумчиво покрутил сломанный молоток, давая Леманну время проглотить таблетку.

– Рукоятка никуда не годится.

– Глупости, – прорычал Леманн, и мастер понимающе кивнул.

– Как хочешь, Карл. – Он задумчиво водил пальцем по месту разлома.

Николаус стоял, опустив руки, потный и виноватый, и вдруг Хаманн схватил его узкие, тонкокожие руки и, повернув их ладонью вверх, насмешливо сказал:

– Смотри, какой герой!

Ладони были покрыты беловатыми пузырями, а между большим и указательным пальцами кожа лопнула и кровоточила.

Леманн со странным выражением уставился на руки Николауса и через некоторое время сказал:

– Я же говорил, он ненормальный.