Впереди были, грозно нависая под потолком над всеми прихожанами, статуи божеств. Слева — Киран — божество правосудия, взгляд его трех глаз отражал всевидящее око, способное увидеть деяния настоящего, прошлого и будущего — по приданиям, само собой. Судья, в руках которого при жизни были судьбы множества людей, и все они были праведные. Он походил на стражника, в его доспехе, и ткани были лишь для создания общего образа с другими божествами. Сюркот, скромный, со знаком семьи Трейвас, старым гербом — весы праведности, на фоне песочных часов.

Справа был Унрель — божество мастерства, покровительствующее наукам и искусствам в равной мере. В простом старинном наряде, но изысканном в деталях, он напоминал всем лучших из людей. По приданиям, какие мог выудить из своей памяти Сегель, он так же, как и его близнец, Вакант до изгнания, был близок с людьми, вторгаясь во сны достойных, и подталкивая учёных к свершениям. Он отметил про себя: если они действительно с Пустым близнецы, тогда образ Унреля должен быть куда как более монструозным, а не гуманоидным. Ведь личина человека с мягкими, почти женственными чертами, ничем не походила на худые конечности паукоподобного изгнанника.

И по центру — богиня жизни и смерти, Аннориел. Сиамские близнецы из двух сращенных тел. Одна пара плеч их срослась, а другие — были их руками, простёртыми к людям. Анно — покровительница жизни. Ориел — покровительница смерти, мертвецов, а также покровительница прорицателей, и ведающих. В своих руках они держали по чаше от весов, в которых горел неиссякаемый белый и чёрный огонь, а их головы венчала единая диадема. Круг жизни и смерти, закольцованность существования смертных.

Они прошли к одной из дверей. Там была длинная винтовая лестница вниз. Здесь стоял запах благовоний, и других трав. Настолько густой и дурманящий, что у Сегеля снова закружилась голова. Он лишь мог изумиться, как священники, снующие туда-сюда, здесь вообще могут находиться так долго?

Чем ниже они спускались по винтовой лестнице, тем больше наемник чувствовал тревогу. Что они собираются делать с ним? Ответы всплывали разные. Предположения — одно хуже другого пытались тревогой заползти под его кожу, но он лишь напоминал себе, что здесь ради Сиолы и ее, так называемого, Оракула. Если они не смогут дать ему нужной информации, он просто уйдёт, и никто не сможет его остановить, даже если придётся прорубаться силой. Хотя ему хотелось верить, что до кровопролития не дойдёт.

Девушка шла впереди, и он невольно задумался о том, что она очень даже похорошела. Из изгвазданной девчонки со спутанными волосами, неровно обрезанными в свое время ножом, Сиола превратилась в уверенную, ухоженную даму. В таком виде, не знай, он ее лично, едва ли усомнился в том, что она — аристократка. Она любила рассказывать эту историю, что мать была служанкой в одном из знатных домов, но, забеременев, оказалась не нужной, и её выставили из дома с ребёнком. Клялась, что когда-нибудь разыщет своего непутёвого отца, и заставит принять в семью, и тогда всех их вытащит из их проблем. Диор посмеивался, конечно, но всегда трепал каштанку по волосам, едва она начинала дуться, и, хлопнув по плечу, говорил: «обязательно, малышка, если ты права, то тебе поможет в твоих свершениях Киран».

Каждый раз, как он слышал эту историю, задумывался, насколько она правдива? В Гротенберге удивительно легко он начал вспоминать прошлое. Такие даже мелочи, как эта. Словно прошлые несколько лет он заморозил прошлое, отставил его позади, и делал вид, что ничего не было. Всем новым знакомым рассказывал, что он просто парень из провинции, который пришёл в город в поисках лучшей жизни, а про руку отшучивался — в лесах Иордании столкнулся со стаей волков, а вожак отцапал ему руку вместе с куском обычного свежего мяса, или придумывал какой-то иной бред.

Не обязательно было знать, откуда он и почему вынужден был покинуть это место.

Меж тем ступени закончились, и они вошли в круглое помещение с высокими потолками. Пол был выложен камнем, в котором какой-то мастер вырезал круги. Вокруг них были символы, и письмена, значения которых Сегель никогда бы не узнал. Что-то из алхимии, подумал он, вспоминая своего друга, пишущего чем-то подобным на металлических котелках, чтобы, как тот говорил «дольше остывало», но не понимал, для чего они здесь. Не помнил он о том, чтобы в церквях ранее использовали руны настолько направленно и много. Старое учение гротенбергских приходских школ пусть и включало курсы оккультных знаний, но во многом граничило с магией лишь в праздничных ритуалах, да бытовой защите. Здесь же было нечто иное — сложное сплетение символов, что не давало ему разглядеть основу барьера. Сколько же крови нужно было пролить, чтобы напитать этот рисунок? Или здесь используют песок из Черной Долины. Навряд ли, перебои со страной черных песков ещё в прошлое время случались, а сейчас-то...

Вероятно, знай, он смысл написанного, уже бы бежал отсюда.

3.6

Однако Сегель не без любопытства разглядывал символы и круги. Его взгляд не охватывал всего контура даже при большом желании. Все круги были утоплены в пол ступенями, которые он заметил не сразу. Так, словно они были частью этих кругов и квадратов, служили их продолжением.

Сиола подошла к нему. На ней уже не было плаща, и не было копья, а поверх лица была наброшена белая вуаль. Она протянула руку ему.

— Плащ тебе не нужен, он может помешать.

Здесь рыцарь казалась еще отрешеннее. Сегель протянул ей плащ, уже изрядно порванный и изгвазданный в крови его и монстра. Она оглядела скромные одеяния бывшего товарища: доспех из черной кожи вигольфа. Доспех был плотным, с металлическими подкладками, и рубашкой под ней, где рукав протезированной руки был усечен до металлических креплений.

Сегель же оглядел обновленную руку внимательнее. Она менее походила на каркас костей. Скорее они были оплетены металлическими нитями, укрепляющими основание. Выкованная искусным мастером паутинная нить была наброшена поверх всего. Меж ними были пластины — то, что осталось от первой версии протеза. Каждая нить при малейшем движении натягивалась и позволяла ему контролировать каждый узел так, как будто бы эта рука всегда была с ним.

Невольно он восхитился этим изяществом.

— Встань в центр комнаты. — Сказала девушка, и отступила в сторону.

К ней подошла другая фигура, и, склонившись, прошептала что-то на ухо, протягивая сложенную белую мантию. Наемник подметил, как залу стали заполнять люди в таких же одеяниях, делящихся на черное и белое. Мужчины в черных рясах, с наброшенными поверх плащами с глубоким капюшоном. Женщины — в белых рясах, но их головы венчали кружевные вуали, скованные серебристыми обручами. Такими, как он увидел у Сиолы. Настолько тонкие нити были переплетены в причудливо сложном узоре, что лиц и черт лица было практически не видно.

Они распределились по «лучам» пересечений двух квадратов, а в их касании с кругом были поставлены пьедесталы с белым порошком. В следующее мгновение, когда наемника уже провели в центр, он почувствовал, что ему дурно. Может, благовония смешались, и запах трав дурманил разум, но здесь, внизу, ему стало казаться, что фигуры возвышались над ним, ничтожеством.

Удобный способ дать понять, что ты здесь — грешник. Глубокий вдох. Это просто волнение. Тебе страшно, Сегель, но нужно взять себя в руки. Эти все богослужения — чистый фарс. Пусть развлекутся, ведь с ним ничего не случится.

Или нет?

Лестницы вниз уходили глубже, чем ему показалось сначала. Подняв голову, мужчина заметил еще одну особенность этого зала — там, с потолка свешивались песочные часы. Кованые прутья поддерживали их над залом. Потолок же отражал все, что происходит в них, и внизу. Сегель столкнулся с опустошенным жизнью собственным взглядом. Большие серые глаза с темными кругами под ними от вечного недостатка сна, смотрели изучающее, задумчиво, и… обвиняющее. Потом словно отражение кивнуло головой, и Сегель обратил внимание на узкие окошки у самого потолка, через которые пробивались тусклые лучи луны.