— Фрэнки одобряет, — усмехнувшись, я откидываюсь дальше на шезлонг. — Травка — это единственное, в чём мы с ней согласны.

— Фрэнки использует её как обезболивающее, — подмечает Зигги.

Я не собираюсь признаваться, что мой живот в агонии. Поэтому показываю косяком на свою повреждённую ногу.

— Ой-ой. Мне больно.

Она закатывает глаза.

— Итак, — я подношу косяк к губам, с досадой наблюдая, что Зигги устраивается как дома. Она плюхается на шезлонг напротив моего, вытягивает длинные ноги, скрещивает руки на груди.

— Итак, — отвечает она.

Я жестом руки обвожу балкон, выдыхая.

— Чем я обязан этим удовольствием вторжения в мою личную обитель?

Её румянец сгущается.

Этот вид напоминает мне о том моменте, когда она задрала платье на террасе, стянула трусики и обернулась через плечо…

Воспоминание производит весьма неудобный эффект на моё тело. Слава Богу за плед, который я подтягиваю повыше на коленях. Я сгибаю в колене здоровую ногу и подтягиваю к себе, чтобы скрыть то, что начало происходить.

Вот с чем я остаюсь, раз мне пришлось отказаться от «кутежа». Я настолько на взводе, что наполовину твёрд просто при виде румянца.

Закрыв глаза, я вспоминаю последний раз, когда видел мою мать и отчима. Это очень быстро обрывает проблему, которая начала зарождаться в моих брифах.

— Я здесь… — продолжает Зигги, затем делает паузу.

Проклятье, когда мои глаза закрыты, это возбуждает ещё сильнее — слышать хрипотцу её голоса, повышение тона в конце каждой фразы.

Я приоткрываю один глаз и сердито смотрю на неё, основательно раздосадованный этим.

— Ты здесь? Выкладывай уже.

Её челюсти сжимаются. Зигги выпрямляется, крепко скрестив руки на груди.

— Я здесь, потому что… — она делает глубокий вдох, и теперь я чувствую себя абсолютным мудаком. Её губы шевелятся, но слова не срываются с них, будто застряли где-то между её мозгом и языком. Она зажмуривается и отворачивается, садясь боком на шезлонге, и морской бриз высвобождает ещё больше прядей из её косы. Я наблюдаю, как эти пряди подпрыгивают и танцуют на ветру как языки пламени, после чего обёртываются вокруг её головы, скрывая лицо.

Её плечи поднимаются, затем опадают. Глубокий вздох, будто она настраивается.

— У меня есть… идея. В смысле план. Это поможет нам обоим выбраться из наших текущих… положений.

Мои брови удивлённо приподнимаются. Младшая сестрёнка Рена — это последний человек, от которого я ожидал бы плана, помогающего мне выбраться из моего бардака.

— Почему ты хочешь мне помочь? Когда я видел тебя в последний раз, я приставал к тебе, оскорбил и довёл до слёз.

И я ненавидел себя за это.

— Ты не довёл меня до слёз, — ровно произносит Зигги. — Ну то есть, по сути да. Но это были злые слёзы. Ты меня выбесил. Но… — между нами повисает молчание, затем она говорит. — Если ты сказал об этом как мудак, это ещё не означает, что ты не прав. Если я хочу быть увиденной, я должна взять на себя ответственность за это. И тут в игру вступаешь ты.

Я с любопытством смотрю на неё.

— Продолжай.

Она склоняет голову, когда ветер бросает ей волосы в лицо, скрывая её от меня. Её пальцы сцепляются на её коленях.

— Тебе нужно поправить публичный имидж.

— Кажется, Фрэнки использовала термин «воскресить».

У неё вырывается мягкий фыркающий смешок. Я невольно улыбаюсь от этого звука. Она пожимает плечами.

— Одно и то же.

— Не особо, но я тебя выслушаю.

Между нами воцаряется очередная пауза, пока Зигги проводит ладонями по бёдрам и садится прямее.

— Я хочу, чтобы мой имидж… слегка запятнался. Повзрослел, можно сказать.

Мои губы хмуро поджимаются.

— Я не понимаю.

— Каждый из нас обладает тем, в чём нуждается другой. У меня репутация хорошей девочки. У тебя скандальная известность плохого парня. Если нас будут видеть вместе, эти публичные имиджи повлияют друг на друга. Меня будут воспринимать серьёзнее. Ты будешь выглядеть так, будто привёл жизнь в порядок.

Я моргаю, ошеломлённый тем, на что она намекает.

— Ты предлагаешь, чтобы мы притворились, будто встречаемся, потому что я ни за что, чёрт возьми…

— Нет! — Зигги качает головой. Ветер меняется, отбрасывая её волосы назад гладкими медными прядями. — Не надо притворяться, что мы встречаемся. Просто притворимся… друзьями.

Это слово падает как камень в неподвижный, холодный колодец тех немногих чувств, что у меня есть, и расходится рябью как незваная тревога. Я невольно зацикливаюсь на том, как она сказала это слово «друзья» — как будто для неё оно такое же странное, как для меня.

Пусть кто-то вроде меня не заслуживает и не желает дружбы, но с ней-то что не так, чёрт возьми?

Приглушенная ноющая боль эхом проносится по мне. Это уже перебор. Я затягиваюсь косяком и удерживаю дым в лёгких, успокаиваю себя, говорю себе, что эта боль вызвана лишь тем, что она сестра Рена. Потому что единственный человек в моей жизни, которого я умудрился не отпугнуть, свирепо любит её и оберегает.

— Друзьями, — повторяю я на выдохе.

Ветер отбрасывает назад её волосы, открывая её профиль — тот длинный прямой нос, каскад коричных веснушек-искорок. Зигги пожимает плечами.

— Да. Друзьями.

— Что ты скажешь своему брату? Он не начнёт подозревать из-за того, что я резко подружился и с тобой тоже?

Зигги кусает губу.

— Я что-нибудь придумаю. Очевидно, эта дружба должна быть недавней. Может, она зародилась, когда мы с тобой поговорили на свадьбе, и это не ложь. Мы правда говорили.

Я не думаю о том, что мы говорили на той террасе. Я думаю о том, как наблюдал, пока она поднимала платье как ожившая мечта, погружала свои руки в складки ткани…

«Не думай о том, как она снимала свои трусики. Не думай о том, как она снимала свои трусики».

Я издаю гортанное рычание и массирую свою переносицу.

— Мы сроднились на основании… чего-то, — продолжает она, не замечая моих страданий. Хмуро морщит нос. — Я придумаю, что ему сказать, и Рен поверит мне, потому что это же Рен, вот и всё. Друзья. Абсолютно правдоподобно.

У меня вырывается вздох.

— Зигги, я не сродняюсь с людьми. Я не типаж «друга». Я сомневаюсь, насколько правдоподобным это будет.

Я смотрю, как она хмурится в профиль, поскольку она до сих пор не смотрит на меня. Её глаза не отрываются от её сцепленных рук.

— Ты дружишь с Реном.

— Да, но это потому, что твой брат святой с комплексом спасать неспасаемое.

— Тогда вполне правдоподобно, что я тоже вижу тебя в таком свете. Кроме того, ты не неспасаемый, — говорит она будничным тоном. — Всех можно спасти.

И снова эта ноющая боль. Тревожный обруч стискивает мои лёгкие.

— Ты очень сильно ошибаешься, дорогая Зигги.

— Не ошибаюсь. Но я также не пытаюсь спасти тебя. Я просто пытаюсь давить на то, что есть выгодного в твоей ужасной репутации, и взамен готова предложить преимущества своей безупречной репутации.

Паника, стискивавшая мои рёбра, ослабевает. Я знаю, что разочаровываю Рена, хотя он хорошо это скрывает. Я знаю, что он до сих пор надеется, что я искуплю себя и выберусь из того дерьмового существования, в которое себя загнал. И пусть я ценю, что это заставляет его оставаться со мной, правда в том, что я знаю — однажды я подведу его, как подвёл всех остальных, и это знание ощущается бременем.

Но с Зигги такого риска нет.

У Зигги Бергман на плечах удивительно здравомыслящая голова. Буквально двумя предложениями она передала, что видит меня куда реалистичнее, чем её брат.

И поскольку это так, поскольку нет риска разочарования с моей стороны и тем самым причинения боли сестрёнке Рена, кто я такой, чтобы отказывать ей, когда она предложила идеальное решение для моей очень срочной проблемы?

Я медленно выпрямляюсь и опускаю ноющую ногу, опираясь локтями на колени.

— То есть… мы притворимся друзьями?

Она пожимает плечами.

— По сути да.