Господи, во мне полыхает жар от одних лишь мыслей об этом. Ей определённо стоит пойти домой и помыться там.

Я прочищаю горло, затем широко раскрываю дверь ванной.

— Звучит… — мой голос охрип. Состояние дел под ширинкой до боли тесное. Я откашливаюсь, затем наконец-то выдавливаю из себя. — Звучит как отличная идея.

Глава 20. Себастьян

Плейлист: Vance Joy — Fire and the Flood

Я функционирую на жалких трёх часах сна, потому что после того, как я подвёз Зигги домой, я большую часть ночи пролежал в постели, будучи каменно твёрдым и отказываясь прикасаться к себе, потому что знал, что буду думать о ней, а я решительно настроился больше не позволять себе подобного. Я не позволю своему влечению к ней изменить то, что выросло между нами, не позволю себе поставить под угрозу доверие и комфорт, которые мы выстраиваем.

Тем не менее, мне сложно спать в состоянии сильного возбуждения, и в моём мозгу постоянно дрейфовали мысли, от которых мне приходилось отвлекать себя в платоническое русло, где мне и место. Так что пусть я пришёл на её воскресную домашнюю игру, как обещал, я определённо выгляжу и чувствую себя не лучшим образом. Мешки под моими глазами скрываются за солнцезащитными очками, а в руке стакан с холодным кофе, пока я сижу под тёплым сентябрьским солнцем.

Стадион потихоньку заполняется, но я пробыл здесь уже какое-то время, пытаясь привести себя в порядок, потягивая кофе и греясь на воскресном солнышке.

Моя нога подёргивается, нервозность за Зигги простреливает конечности. Я всегда холодный и невозмутимый на своих играх, но при мысли о наблюдении за тем, как она справляется с этим давлением и ожиданиями, мою грудь сдавливает.

Я вытаскиваю телефон, подумывая написать ей. Но я не должен этого делать.

Или должен?

Друг бы написал.

Разве нет?

«А что, чёрт возьми, ты можешь сказать такого, что она хотела бы услышать? Ей не нужны твои пожелания удачи. Ты вообще ей не нужен».

Точно. Я убираю телефон в карман, затем снова отпиваю кофе.

— Готье, — рявкает голос Фрэнки, и я дёргаюсь так сильно, что чуть не обливаюсь кофе.

Мой агент садится рядом со мной на своё сиденье в первом ряду стадиона, потому что, конечно же, как только я сказал, что приду, Рен проследил, чтобы мы сидели вместе.

Фрэнки выглядит как всегда внушительно, воплощение крутой бизнес-вумен. Чёрный топ без рукавов и с V-образным вырезом, чёрные льняные шорты, её вездесущие чёрные кеды Nike Cortez с серебристым лого сбоку. Свой чёрный конский хвост она пропустила через прорезь чёрной бейсболки «Энджел Сити» с розовым лого ангела, а её глаза скрываются за большими чёрными солнцезащитными очками. Устроившись на своём месте, она ставит трость между ног и сжимает пальцами рукоятку, отчего камень кольца на её безымянном пальце сверкает. Как один человек может быть таким устрашающим?

— Что, — говорит она едва слышно, глядя на поле, — чёрт возьми, ты задумал?

Я ждал этого. Лишь вопрос времени, когда она загнала бы меня в угол и пригрозила отрезать мне яйца, если я облажаюсь — с реабилитацией своей репутации, с Зигги, со всем.

Отпив кофе, собираясь с мыслями, я глубже откидываюсь на спинку стула и смотрю на поле.

— Пришёл на футбольный матч своего друга.

Она фыркает, всё ещё глядя на поле, затем улыбается, когда выходит команда, и она замечает Зигги. Я тоже наблюдаю за Зигги из-за своих солнцезащитных очков. Она выглядит о*уенно невероятно в своей белой домашней униформе — высокая, безмятежная, абсолютно уверенная в себе, когда она выбегает и начинает разогреваться. Её волосы заплетены в тугую косу, спадающую на спину, и она улыбается, когда одна из её товарищей по команде наклоняется и что-то говорит ей.

Моя грудь ноет просто от взгляда на неё. Ноет, бл*дь.

— Твоего «друга», да? — Фрэнки выгибает бровь и бросает на меня недоверчивый взгляд искоса. — Как это вы двое «подружились»?

— Йога сближает людей.

Фрэнки резко поворачивает ко мне голову.

— Ты сказал «йога»?

— Ага, — говорю я ей, продолжая наблюдать за Зигги, которая передаёт мяч своей коллеге по команде, затем поворачивается и продолжает разминаться бегом на месте. Я взвешиваю свои слова, пытаясь придумать, как избежать правды, но при этом не солгать Фрэнки. — Мы наткнулись друг на друга на твоей свадьбе и поговорили. А потом мы… сблизились на почве агрессивной йоги.

— Агрессивная йога, — скептически говорит она. — Это что вообще такое?

— Я удивлён, что ты не слышала. Учитывая, как ты любишь йогу, и как ты сердита на меня практически с момента заключения договора, я думал, ты нашла её годы назад.

Фрэнки сжимает трость, барабаня по ней пальцами.

— Я не была сердита на тебя, Себ, — она смотрит на поле, выражение её лица остаётся серьёзным. — Я была разочарована.

Это слово с силой ударяет по мне. Если бы она отвесила мне пощёчину, было бы не так ужасно.

«Я была разочарована».

Я так знаком с этой фразой, с разными способами, как я «разочаровывал» людей — моего отчима, мою мать, моих учителей и тренеров — когда злился, вёл себя импульсивно, раздражался, отчаянно искал какой-то разрядки и избавления от всего, что накопилось внутри меня. Я так устал от попыток быть хорошим, которые заканчивались провалом и разочарованием людей, что вообще перестал пытаться. А потом я понял, что разочарование людей, особенно моего отца и отчима, даёт мне власть над ними, и пути назад уже не было.

— Что ж, — я вздыхаю, проводя рукой по волосам. — Это ещё хуже.

Уголок её рта приподнимается.

— Знаю. Но это правда. Иногда да, я сержусь на тебя. Но большую часть времени мне просто пи**ец как грустно, что у тебя есть невероятный дар, имя и наследие, которое ты выстраиваешь и… вот что ты хочешь с этим сделать. Вредить себе. Вредить другим людям. Я хочу для тебя лучшего, — она пожимает плечами, поправляя очки, чтобы они лучше прикрывали глаза. — Потому что я забочусь о тебе.

Я ошеломлённо смотрю на неё.

— Да?

— Да, задница ты этакая, — она мягко толкает мой носок своей тростью. — Смотри на поле. Твой друг тебя заметила.

Как только я это осмысливаю, моя голова резко поворачивается к полю, а сердце подскакивает в груди. Зигги стоит на краю поля, держа руки на бёдрах и улыбаясь мне.

В этот самый момент солнце вырывается из-за облаков, освещая её, превращая её волосы в алый огонь и создавая золотистое свечение на её макушке, напоминающее нимб.

Я тяжело вздыхаю.

Её улыбка становится шире, после чего её взгляд скользит к Фрэнки, которой она машет и посылает воздушный поцелуй обеими ладонями, после чего поворачивается и бежит обратно на поле, где её товарищи по команде собрались в круг.

— Итак, — Фрэнки бросает на меня ещё один взгляд искоса. — Эта… агрессивная йога. Поговори со мной о ней.

Я прочищаю горло, отрывая взгляд от Зигги.

— Это практика, которая даёт место для переживания подавленных и непростых эмоций. Я использую её, чтобы разобраться со своим дерьмом в более конструктивной манере, чем бессмысленные запои и беспечное поведение. Зигги… она должна изначально дать себе прочувствовать это дерьмо, и йога помогает ей с этим. Это хорошо. Для нас обоих.

Фрэнки вскидывает брови.

— Что ж. Это звучит… здраво. И… платонически, наверное.

Я провожу костяшками пальцев по губам, вспоминая нашу первую сессию агрессивной йоги, каково это ощущалось обнимать Зигги, о которой, как я понял в тот момент, я забочусь, при этом не полагаясь на ветреное соблазнение, чтобы уклониться или разрядить ситуацию. Это не ощущалось похожим на всё, что я когда-либо делил с другими людьми. Это ощущалось новым, редким и… озадачивающим. Но хорошим. Очень, очень хорошим.

А потом я думаю о последних двух сессиях агрессивной йоги, об её красочных шведских ругательствах, о том, как она бросила мне вызов сделать больше чатуранг, чем она, пока Юваль сидел с закрытыми глазами и не мог отчитать нас за то, что мы нарушаем последовательность поз. Как она скорчила смешную гримаску, когда Юваль дал нам чертовски сложную позу, от которой у Зигги звучно хрустнула спина.