«Зачем? – спросил Джон. – Бенни, сынок… На хрена?»

«У меня есть план. То, что ты сделал со мной и с мамой – то же самое можно сделать с каждым человеком. Буквально. Я намерен поставить эксперимент».

«Да ты спятил», – потрясённо сказал Джон. Он не говорил сыну о своих несбыточных мечтах. В жизни не говорил. Но, видно, Бен додумался до этого сам.

«Я реорганизую людей, – сказал Бен. – Изменю весь мир. Болезней, преступлений, нехватки ресурсов – ничего такого не станет. Смерти тоже. Потом, когда-нибудь. Я справлюсь, уверен. Новая эпоха, папа».

«Чушь, – сказал Джон. – Даже не думай».

И ударил в барьер магическим потоком.

Ничто и никогда не способно было остановить парцелы. Частицы, которыми Джон мог проникать в чужие умы, читать мысли, сканировать личность, убивать – эти частицы без сопротивления проходили сквозь металл, бетон, плоть. Вообще сквозь что угодно. У Джона много раз была возможность это проверить.

Нет, убивать сына он, естественно, не собирался. Обездвижить, разве что. На время, до поры, пока не придумает, что с ним делать дальше.

Но поток – чёрный, блестящий, похожий на рой пчёл из воронёной стали – вонзился в барьер и пропал. Без следа. Парцелы словно растворились в воздухе.

Бен поправил на плече сумку.

«Не стоит, папа, – посоветовал он. – Батимские технологии – надёжная вещь. Многоуровневая блокада. Я ведь долго готовился. Да, и не пытайся, пожалуйста, выйти в Разрыв. Это будет совершенно бесполезно. А после того, как я включу режим аннигиляции – ещё и очень неприятно».

Джон, разумеется, тут же попытался. Впустую.

Бен кивнул:

«Я знал, что тебе моя идея не понравится. И принял меры».

«Что ты собираешься делать? – спросил Джон угрюмо. – Как именно ты их хочешь… реорганизовать?»

Бен покачал головой.

«Я теперь – единственный живой и свободный бог во вселенной. Насколько мне известно. Так что торопиться некуда. Начну с создания экспериментальных групп, а там… Пойду методом проб и ошибок, наверное».

Джон тогда не выдержал. Сорвался. Начал кричать, ругать Бена, молотить кулаками по вогнутой поверхности невидимого купола. Что именно кричал – он толком не помнит, да это и неважно.

Важно, что Бен постоял, глядя на беснующегося Джона, кивнул ему на прощание.

И исчез.

Ушёл в Разрыв.

А оттуда – ещё куда-то.

Ну, а что случилось потом, вы отлично знаете.

Ведь знаете?

– Знаем, – кивнул Кат.

Джон вытащил из кармана портсигар и прикурил от кристалла. Это была уже десятая самокрутка: рассказ отнял немало времени.

Солнце потихоньку налаживалось к закату.

Невдалеке, у линии прибоя, драли глотку чайки.

– Сударь Джон, а как получилось, что мы вас понимаем? – вдруг спросил Петер. – Вы ведь… Ну… Родом совсем из других мест. Не из миров, которые создал Осн… ваш сын. А говорите по-нашему. По-божески.

– Это энландрийский, – возразил Джон. – Прости уж, мне виднее, я на нём двести с лишним лет говорю. И вы все болтаете по-энландрийски, между прочим.

– А, так вон оно что, – кивнул Кат. – Твой сын сделал общим языком тот, на котором говорил с детства.

– Точно, – Джон сощурился, чтобы дым не ел глаза. – Самый обычный язык. Довольно простой для освоения. Я, кстати, слышал настоящую божественную речь. Один раз в жизни слышал.

– И как? – поинтересовался Кат.

Джон пыхнул самокруткой:

– Да никак. Повторить не смогу, а на энландрийский это не переводится.

Он замолчал со странным выражением лица, будто ждал чего-то. Через несколько секунд Кат понял, что Джон пошутил. Но шутка вышла совсем не смешной.

– Ладно, – сказал Джон. – Вот что, парни. Вы должны кое-что знать о моём сыночке. Мне когда-то удалось пообщаться с одним богом. Из древних. Ну, я говорил – Моллюск. И… Он очень сильно отличался от человека. Не тем, что мог отращивать щупальца, и не тем, что вкладывал мне мысли прямо в башку. Это и многие из вас умеют.

Он замолчал, критически оглядывая тлеющий кончик самокрутки.

– Чем же он отличался? – не выдержал Петер.

«Тем, что его организм вырабатывал за день такую кучу пневмы, что мне на полгода хватит, – угрюмо подумал Кат. – И этот Моллюск тоже мог, наверное, прикуривать от кристалла. И дымить, как паровоз, и жить притом пять тысяч лет. И плодить детишек, которые хотят переделать мир по своему сраному усмотрению».

Джон пристально посмотрел на него, точно всё-таки мог слышать мысли сквозь барьер. Потом глубоко затянулся и произнёс, выдыхая дым:

– Он отличался умом.

– Умом? – Кат не выдержал и хмыкнул. – Умный, что ли, был не в меру?

Джон поморщился:

– Вообще-то да, он занимался наукой. Видели бы вы его лабораторию… Но я имел в виду другое. Ум бога – он не такой, как у вас. Он нацелен на прогресс.

– Прогресс, – повторил Кат. – Да, нам что-то такое говорили в гимназии. Я так понимаю, боги вечно хотели, чтобы всем стало лучше. И при этом не считались с человеческими жертвами.

Джон задумчиво покивал:

– Неплохо сформулировал, громила. Именно так. Не считались с жертвами. Лично я отказался от этого подхода. Так что меня вряд ли можно назвать богом в полном смысле слова. Просто очутился в неудачное время в неудачном месте, попал под раздачу, получил волшебные силы. Сижу теперь с этими силами в полной жопе. Какой же из меня, к херам, бог?

Джон усмехнулся, вновь на секунду сделавшись молодым. Петер повёл подбородком, изображая вежливое сомнение.

– А вот Бен – именно такой, – продолжал Джон, уже без улыбки. – Понятия не имею, откуда в нём это. Мы его не так воспитывали. Наверное, когда Хонна меня обращал, что-то въелось в гены. И передалось Бену по наследству. Вроде как от деда – внуку.

На минуту утвердилась тишина, прерываемая только далёким хохотом чаек.

– Интересно знать, – проговорил Кат, – сколько тут до нас побывало мироходцев?

– Порядочно, – отозвался Джон. – Несколько дюжин.

– И у каждого, значит, был атлас?

– Да, – Джон сбил пепел под ноги. – На Земле очень хотят положить конец этой катастрофе. И посылают сюда таких, как вы. Видимо, полагают, что я знаю, где находится Бен. Так вот, настало время сказать самое главное.

Джон снова затянулся.

– Я не знаю, где мой сын. Но могу предположить.

И бросил взгляд исподлобья.

– На Батиме? – произнёс Кат.

– На Батиме, – кивнул Джон. – Те, кто были до вас – они ввели меня в курс истории. Я знаю, что в новых мирах случились бедствия разного толка. И про то, что Бен исчез отовсюду полсотни лет назад, тоже знаю. Притом уверен, что он жив. Джил почувствует, если… Ну, как тогда, давно, во время бури. Поэтому, думаю, он попросту сбежал. Это в его духе. Однако бежать-то ему почти некуда. Кроме как…

– На Батим, – сказал Петер негромко, пробуя звучание слова.

– Паршивое место, – скривился Джон. – Настоящая дыра. Там что-то страшное случилось давным-давно. Всеобщая война, кажется. Но Бенни просто обожает этот полумёртвый мирок. И всегда туда возвращается.

– Всегда? – поднял бровь Кат.

Джон повёл рукой с дымящимся окурком:

– Он не бросил нас на произвол судьбы, когда включил барьер. Навещал. Нечасто, раз в пять-шесть лет. И рассказывал всякое. А мы слушали. Куда деваться, родная же кровь. Но рассказы, в основном, были про то, как ему повезло найти Батим, и как ему там здорово живётся.

Он помолчал, играя желваками. Затем продолжил, тихо и серьёзно:

– Это очень хорошо укрытое место. Найти без якоря невозможно. Что-то мешает, специальное поле или сама атмосфера планеты – не уверен, врать не стану. Случайно туда не попасть. Ну, знаете, как: идёшь-идёшь в Разрыве, потом чуешь точку перехода, и – хлоп! – очутился неведомо где…

– Так нельзя делать, – возразил Кат. – Сдохнешь.

– Нам с Джил можно, – Джон криво усмехнулся. – Мы два года этим способом по мирам шастали. Да только никакого Батима не нашли.

Мимо промчалась крошечная птица: радужный комок перьев, шелест ветра под трепещущими крыльями.