Значит, внутри кто-то есть.

И этот кто-то – очень, очень опасен.

– Демьян, – тихо позвал Петер, – ты чего-нибудь понимаешь?

Кат кивнул.

– И что это такое?

Кат прихлопнул на шее кусачую муху.

– Тюрьма, – ответил он. Хотел сказать потише, но получилось довольно громко и даже сердито. Всё муха виновата: больно тяпнула, проклятая.

– Как в книге… – начал было Петер.

– Да, это тюрьма, – произнёс незнакомый голос.

Кат быстро шагнул назад, вскинул руку с растопыренными, напряжёнными пальцами. Петер кубарем ломанулся в можжевеловые заросли, но весь спрятаться не сумел: голова осталась торчать снаружи.

Из-за табачных кустов вышел мужчина в клетчатой рубашке, поношенных штанах и соломенной шляпе. Был он крепким, поджарым, сильно небритым. Из-под шляпы падали на лоб тёмные с проседью волосы. В правой руке мужчина держал мотыгу на длинном черенке. В левой покачивалось ржавое ведро.

Некоторое время он стоял, переводя взгляд с Ката на Петера и обратно. Затем поставил ведро наземь и оперся на мотыгу.

– Покой вам, ребята, – сказал он. – Меня звать Джон Репейник.

– Демьян Кат, – сказал Кат, опуская руку.

– Петер Шлоссель, – сконфуженно представился Петер.

– Славно, – сказал тот, кто назвался Джоном Репейником. – Весьма рад знакомству. Я бы пригласил вас отобедать, но эта грёбаная штука (он кивком указал на невидимую границу) ничего, кроме воздуха, не пропускает. Поэтому, если хотите есть, советую вон те красные ягоды. Довольно вкусные, особенно с голодухи. А чуть дальше, помнится, течёт ручей. Вода чистая, можно пить.

На вид ему было лет пятьдесят. Но, закончив говорить, он коротко ухмыльнулся – и сразу показался молодым, не старше тридцати.

– У нас всё с собой, – отозвался Кат.

– Спасибо, – прибавил Петер. Он выкарабкался из кустов и подошёл ближе к невидимому куполу. – Прошу прощения, что спрашиваю. Вы – Основатель?

Джон Репейник снова оскалился в ухмылке. Только на сей раз она вышла довольно безрадостной. И моложе его не сделала.

– Частенько мне в последнее время задают этот вопрос, – сказал он. – Правда, не всегда вот так сразу…

Он замолчал, морщась и потирая под шляпой лоб. Кат тоже молчал, потому что не знал, чего ожидать от бога, которого спросили, действительно ли он бог. Молчал и Петер, скорее всего – из вежливости.

– Ладно, – сказал Джон Репейник. – Чего время впустую тратить. Вы – мироходцы, иначе не смогли бы сюда попасть. Так?

– Да, – ответил Кат.

– И кровь у вас, наверное, белая? – спросил почему-то Репейник.

– Извините, – подал голос Петер, – а какая ещё бывает?

Репейник вздохнул.

– Не поверишь, – сказал он, – но по работе мне, как правило, попадалась красная. Впрочем, неважно. Важно, что вы – люди с белой кровью, умеете ходить в Разрыв и ищете Основателя.

– Не совсем, – сказал Кат как можно учтивей. – Мы ищем того, кто знает, что делать с этим самым Разрывом. Вы мальчонку вообще не слушайте. Он чудит иногда и вопросы задаёт бесперечь.

– А по-моему, достойный юноша, – возразил Репейник, разглядывая Петера. – Мне отсюда, конечно, толком не разобрать. Но опыт, знаешь ли, подсказывает, что у него в голове полный порядок. В отличие от тебя, громила.

Тут Репейник посмотрел на Ката – так, что тому захотелось попятиться. Но Кат не попятился.

«Не нравлюсь я ему, – подумал он и вдруг почувствовал прилив злости. – Что ж, на колени упасть теперь? А иди-ка нахер, господин Основатель. Вряд ли ты меня достанешь из-за этой стенки. Ну, а достанешь – значит, судьба такая».

И, не моргнув, он уставился на Репейника в ответ.

Они глядели, и глядели, и глядели. Один – из-под полей самодельной шляпы, другой – сквозь упавшие на глаза пряди волос. Солнце стояло в зените, равно слепя обоих. В воздухе посверкивал хрустальный барьер. Было очень, очень жарко.

«Не похож он на портреты и статуи, – думал Кат. – Потрёпанный какой-то, да и ростом не особо вышел… Ну давай, шарахни уже молнией, или что ты там умеешь».

Спустя минуту Репейник покачал головой и опустил глаза.

– Садитесь, – сказал он. – Да поближе, чтобы мне горло не драть. Буду рассказывать, и рассказывать долго. Так что располагайтесь.

«Поди ж ты, – Кат смахнул заливавший брови пот, – кажется, поживу ещё малость».

Он скинул рюкзак, положил на него плащ и сел сверху. Петер, подумав, устроился на собственной куртке, расстеленной поверх им же затоптанных веток.

Репейник махнул рукой:

– В тень ступайте, не то обгорите. Пацан вон уже розовый, как поросёнок.

Кат решил не спорить и переместился левее, туда, где одинокая пальма отбрасывала на землю полуденную синюю тень. Петер, извозив куртку в пыли, примостился рядом.

Репейник положил мотыгу и уселся под табачным кустом на перевёрнутое ведро.

– Так, – сказал он. – Для ясности: вы не первые, кто сюда приходит. И даже не десятые. Поэтому я примерно в курсе, что вам нужно.

Петер несмело поднял руку – точно в гимназии на уроке:

– А что стало с теми, кто был до нас?

– Не знаю. Может быть, вы узнаете. Видите ли, здесь в последнее время частенько появляются люди с книгой в руках. И все хотят остановить Разрыв. Я рассказываю им то, что мне известно. Они благодарят, прощаются. И уходят. С концами. Правда, сегодня впервые пришли аж двое сразу. Интересно, кстати, отчего так?

Он вопросительно посмотрел на Ката. Тот покачал головой:

– Мироходцы обычно держатся поодиночке. Конкуренция. У нас… особый случай.

Петер сощурился на солнце:

– Выходит, кто-то их… Ну, нас – таких, как мы – сюда направляет?

– Поначалу гостей ко мне снаряжал какой-то старик из Эллады, – Репейник неопределённо покрутил ладонью. – Это такая маленькая страна на Земле… Не суть. Но в последнее время их приводят сюда сны. Верней, один и тот же сон. Кто-то настойчиво советует мироходцам найти определённую книжку – «Атлас Вселенной», если не ошибаюсь. Ну, а потом они следуют указаниям из книжки. И оказываются здесь.

Петер поглядел на Ката с той смесью восхищения и страха, какая бывает написана на мордочках очень маленьких котят.

«Вон оно как, – подумал Кат. – Тот солнечный мужик, выходит, дело на поток поставил».

– Ладно, – Джон хлопнул по коленям. – Сейчас я буду говорить, а вы – слушать. Вопросы потом. Начнёте перебивать – до вечера не закончим. Ясно?

– Ясно, сударь Репейник, – сказал Петер смирно и с почтением.

– Джон, – сказал Репейник. – Можно просто Джон.

Сверкнул на солнце портсигар. Это был самый старый и потёртый портсигар из всех, что видел Кат. Репейник сунул в рот небольшую тёмную самокрутку и извлёк из нагрудного кармана силовой кристалл с прикрученными к концам проводками. Сжал кристалл между указательным и большим пальцами. Встряхнул.

Кристалл полыхнул фиолетовым – так, что даже на ярком солнце стало больно глазам.

Репейник прикурил от проводков, помахал кристаллом в воздухе, остужая его, словно простую спичку, и небрежно спрятал обратно в карман.

– Ни хера себе, – сказал Кат, не сдержавшись.

Кому угодно потребовалось бы копить пневму неделями, чтобы провернуть такой фокус. Да и не смог бы обычный человек высвободить всю накопленную энергию за долю секунды. А если бы и смог, то уже валялся бы при смерти.

Бог, который просил называть его просто Джоном, подмигнул Кату и смачно затянулся.

– Что ж, – сказал он, выпуская толстую струю дыма. – Начнём, пожалуй. Я попал на этот остров двести лет назад, по чистой случайности…

Это был длинный рассказ.

Кат слушал – не перебивая, потому что его так попросили, и ещё потому, что сам не терпел, когда перебивают.

Петер тоже слушал. Молча, внимательно-внимательно, будто стараясь запомнить каждое слово.

А временами Кату казалось, что рядом был ещё кто-то.

Невидимый, неощутимый.

И очень печальный.

VII

Чтобы не нянчиться с каждым новорождённым человечком, Основатель наделил подопытных способностью передавать божественный дар по наследству. Дети в мирах-колониях появлялись на свет с небольшими магическими талантами, которые развивались и крепли по мере взросления. С одной стороны, это избавило колонистов от социального неравенства: среди них не было лишённых силы изгоев. С другой стороны, это породило множество других проблем, с которыми, о путник, ты знаком не понаслышке.