В толпе воцарилась тишина, когда понтифик наконец поднял руки, и комок тревоги, который до этого сидел где-то в глубине живота Лукана, подступил к горлу. Это оно. Взгляд, брошенный на Блоху, показал, что она тоже нервничает; веселье девочки угасло, сменившись серьезным выражением, которое казалось неуместным на ее юном лице. Ашра не проявляла никаких эмоций, ее черты были непроницаемы, когда она наблюдала за происходящим внизу. Они молча слушали — вместе со всей толпой — как понтифик начал говорить.
— ...станьте свидетелями этого... знаменательного дня... двух великих городов... в дружбе...
— Я не слышу, что он говорит, — пожаловалась Блоха.
— Не имеет значения, — ответил Лукан. — Скоро это станет неактуальным.
Речь продолжалась, но до них, находившихся на колокольне, долетали лишь обрывки. Вместо этого Лукан сосредоточился на высокопоставленных лицах, собравшихся перед огромными дверями, в поисках любых признаков неприятностей. Он ничего не видел — единственными кинжалами в поле зрения были метафорические, которыми орудовали сыновья Великого герцога, шепотом ведя яростный спор. Мы не видим полной картины, сказал Джуро, и, хотя он говорил о мотивах Маркетты в убийстве посла, то же самое можно сказать и о том, как Безликие намеревались это осуществить. Возможно, они призовут призрачного волка, чтобы тот разорвал ее на части, или воспользуются тем же методом, что и в случае с лордом Савиолой — что бы это ни было — и превратят посла в покрытый льдом труп с посиневшими губами. Нет, подумал Лукан, и то, и другое вызвало бы слишком много вопросов. Маркетта захочет чего-нибудь более утонченного.
Внезапное движение привлекло его внимание — молодой человек в церемониальных одеждах приближался к понтифику, держа на вытянутых перед собой руках древко копья. Лукан понял, что это Серебряное копье, когда острый наконечник оружия блеснул на солнце. С древка свисали черные с золотом ленты Сафроны и голубые с серебром Зар-Гхосы. Чиновник с вежливым поклоном вручил понтифику артефакт Фаэрона. Мужчина постарше взял копье и поднял его над головой, повернувшись лицом к толпе, его лицо блестело от пота.
— Узрите... символ единства... возобновим нашу дружбу... — Лукан не расслышал остальных слов мужчины, но толпа, казалось, оценила их по достоинству; по площади прокатился оглушительный рев. В другой день это могло бы стать моментом личной славы понтифика. А сейчас он выдавил из себя страдальческую улыбку, его рука дрожала, когда он высоко поднимал копье. Наверное, на него давит чувство вины? подумал Лукан. Мне следовало бы знать.
Понтифик опустил копье и кивнул в сторону Великого герцога, но если это и было приглашением правителю Сафроны выступить вперед, то оно осталось незамеченным; старик остался на месте, лениво покручивая кончик уса. Лорд-канцлер Артемио, который, казалось, избежал серьезных травм после падения с лошади, был вынужден прошептать что-то на ухо своему господину. Великий герцог напрягся и шагнул к понтифику, собрав все силы, которые у него еще оставались, что было не так уж и много, судя по тому, как тяжело он опирался на двух своих сыновей. Лучше держите его покрепче, парни, чтобы он не упал и не напоролся на это копье.
Понтифик низко поклонился, когда трое мужчин заняли позицию перед ним, затем взглянул туда, где стояла посол. На этот раз его кивок получил немедленный отклик, поскольку посол приблизилась, сопровождаемая двумя своими личными охранниками. У нее могла быть сотня таких людей, и этого было бы недостаточно. Понтифик поклонился зар-гхосске, хотя и не так низко, и не посмотрел ей в глаза. Тяжело смотреть в глаза мертвой женщине, так?
— Теперь мы... теперь мы возобновляем... — То ли он потерял дар речи от всех этих криков, то ли задыхался от собственного лицемерия, Лукан не был уверен, но понтифик поморщился и жестом подозвал чиновника, который вручил ему копье. С мимолетным выражением паники на лице молодой человек повернулся к толпе. — Теперь мы возобновляем наши дружеские отношения, — крикнул он, и его сильный голос эхом разнесся по площади. — Наши два великих города объединены еще одним десятилетием мира и процветания, их разделяет море, но объединяет дружба.
Когда толпа заревела в знак одобрения, Великий герцог, спотыкаясь, двинулся вперед, как малыш, делающий свои первые шаги. Он принял копье из рук понтифика (который быстро отступил назад, словно опасаясь, что может лишиться глаза) и со всей торжественностью, на какую был способен, вручил оружие послу. Зар-гхосска приняла копье с широкой улыбкой, которая внезапно сменилась хмурым выражением лица. Она вздрогнула, затем осела, ее тело обмякло, но каким-то образом осталось в вертикальном положении, как у марионетки, повисшей на ниточках.
— Вот и все, — сказал Лукан, и его охватило беспокойство, когда по толпе пронесся шепот. — Она умрет еще до того, как коснется земли.
Но посол не упала. Она снова вздрогнула, затем выпрямилась — словно под воздействием невидимой энергии. Ее хмурое выражение исчезло, но улыбка не вернулась. Вместо этого выражение ее лица осталось непроницаемым, когда она встретилась взглядом с Великим герцогом.
И она вонзила острие копья в горло старика.
На несколько мгновений воцарилась тишина, за которой последовал общий вздох толпы, когда Великий герцог выдохнул, брызгая кровью.
— Что за чертовщина... — пробормотал Лукан, не веря своим глазам, когда старик отшатнулся назад и рухнул на землю. Двое сыновей Великого герцога уставились на своего отца, их потрясение быстро сменилось яростью. Они оба шагнули вперед, руки, которые никогда не хватались за мечи в гневе, компенсировали это сейчас, когда они обнажили клинки — и застыли с поднятым оружием, их тела дергались, хотя они оставались неподвижными, ярость на их лицах сменилась замешательством, а затем страхом. Другие люди бросились вперед — охранники из обеих делегаций, официальные лица, даже пара торговых принцев.
Слишком поздно.
— Милосердие Леди, — прошептал Лукан, когда посол перешагнула через тело Великого герцога и двумя быстрыми ударами перерезала горло двум его сыновьям. Рты мужчин раскрылись в беззвучном крике, из их ран хлынула кровь. Еще несколько мгновений они стояли неподвижно, как статуи, а затем одновременно рухнули, прижавшись друг к другу, сплетясь конечностями в объятиях, подобных которым у них никогда не было в жизни. Когда Гаспар и Лоренцо упали рядом с телом своего отца, на всей площади воцарилась ошеломленная тишина. Люди, бросившиеся на помощь, заколебались, не веря своим глазам, переводя взгляд с трех тел на женщину, которая стояла над ними, все еще сжимая в руках окровавленное копье. Посол вздрогнула, словно очнувшись от грез наяву, и огляделся в явном замешательстве. Ее глаза расширились от того, что она увидела. Открыв рот, она уставилась на трупы, лежащие у ее ног, затем на окровавленное копье в своих руках. Оружие выпало из ее пальцев, звякнув о камни, когда она с посеревшим лицом поднесла руку ко рту.
Несколько ударов сердца никто не шевелился.
Затем охранники посла образовали вокруг нее защитное кольцо, а свита Великого герцога устремилась к ним. Мечи сверкнули на солнце, когда обе стороны построились, крича друг на друга, в то время как лорд-канцлер размахивал руками и призывал к спокойствию. Понтифик, спеша скрыться от надвигающегося насилия, чуть не споткнулся о молодую герцогиню, которая упала в обморок и теперь была окружена охваченной паникой свитой. Чиновники, которые ранее боролись за место вблизи герцога, теперь толкали друг друга, спеша скрыться. Среди разворачивающегося хаоса Лукан заметил Маркетту. Мужчина стоял неподвижно, пока его товарищи-принцы бежали. Лукан мог поклясться, что Маркетта улыбался. Он не просто собирается развязать войну, понял Лукан, и его пальцы побелели, когда он схватился за край балкона. Это, черт его побери, государственный переворот. Рев ярости вырвался из десяти тысяч глоток, когда толпа, наконец, обрела дар речи. Два ряда охранников, сдерживавших толпу, внезапно показались очень тонкими.
