— Давайте убираться отсюда.

— Чертовски вовремя, — пробормотал Гектор.

Глава

21

УДАЧНЫЙ ОБОРОТ РЕЧИ

Еще один день, когда я поймал себя на том, что спрашиваю себя, почему я вообще решил делать карьеру в медицине. Я провел утро в Подъеме, ухаживая за больными богачами. Иными словами, снабдил лорда Фиренце еще одной баночкой крема для его геморроя и доставил понтифику Барбозе лосьон для устранения побочных эффектов его различных неблагоразумных поступков. Казалось бы, самому святому человеку в городе следовало бы знать об этом лучше, но, очевидно, безбрачие — это еще одна добродетель, которую он проповедует, но позволяет себе не практиковать. Затем мне пришлось объяснять лорду Вальдерамосу — в сотый раз, — что я больше ничего не могу поделать с его трижды проклятой подагрой. О, но главным событием утра было удаление гнилого зуба из нижней челюсти леди Таранзии. Старая карга, как обычно, подошла ко мне, хлопая остатками ресниц, как будто это могло убедить меня не обращать внимания на то, что она восьмидесятитрехлетняя вдова, изо рта у которой воняет, как из выгребной ямы.

Лукан рассмеялся, чуть не пролив вино на дневник. Он взглянул на Блоху, которая лежала, раскинувшись на диване, но девушка даже не пошевелилась во сне. Она отключилась вскоре после того, как они вернулись в их убежище, ночные приключения явно сказались на ней. Сон, однако, был последним, о чем думал Лукан. Его мысли метались вокруг событий этого вечера и надежды найти в дневнике доктора доказательство — если ему повезет — того, что лорд Мурильо стоял за убийством лорда Савиолы. Он надеялся, что такие доказательства также умерят гнев Писца. Вскоре после того, как они вернулись из Коллегиума, он поговорил с Вечом, и охранник подтвердил, что передал послание Лукана Джуро. Он сказал, что ответа пока не последовало, но у него не было особых сомнений в том, каким будет ответ его работодателя. Она съест твои яйца на завтрак, парень, весело сказал он.

Еще одна причина найти в дневнике что-нибудь стоящее.

Итак, оставив Гектора и Веча играть в карты внизу, на кухне, Лукан поднялся в гостиную на первом этаже и — в компании с бутылкой красного парвана — углубился в личную жизнь доктора Бенито Вассилиса. Он подавил желание сразу перейти к записи о ночи убийства лорда Савиолы, вместо этого начав с записи, датированной примерно двумя месяцами ранее, — он хотел попытаться составить представление о докторе. В конце концов, он встречался с этим человеком всего дважды до того, как тот умер, и его поведение было, мягко говоря, странным. Казалось важным попытаться установить душевное состояние доктора за несколько недель до убийства лорда Савиолы, чтобы представить какой-то контекст для того, что произошло в ту роковую ночь.

Или, по крайней мере, так он говорил себе.

Дело в том, что дневник был увлекательным чтением. Вассилис обладал тонким чувством юмора и талантом находить удачные обороты речи, и, хотя многие записи касались обыденных проблем — нехватки финансирования, предполагаемым пренебрежением со стороны студентов, трудностей с получением свежих человеческих органов для исследований, — другие были гораздо более откровенными. Аккуратный почерк доктора приобрел яростные очетания, когда он сетовал на критику своих коллег по поводу одной из его недавних научных работ — эпизод, спровоцировавший погружение в депрессию, что, в свою очередь, привело к пристрастию к алкоголю и различным запрещенным веществам, которые он регулярно употреблял в компании куртизанок. С особой горечью Вассилис писал о неудавшемся романе, который у него был со студенткой и который закончился шантажом и злопыхательством, хотя гнев доктора, казалось, в основном был вызван его собственным поведением в этой грязной истории. Он явно презирал большинство своих пациентов, подумал Лукан, переворачивая страницу, и с таким же презрением относился к своим студентам и коллегам-ученым. Но, похоже, больше всего он ненавидел самого себя.

Чем больше Лукан читал, тем больше он ощущал невидимую — и не упоминаемую — силу, стоящую за записями доктора. Присутствие или, возможно, отсутствие которой, казалось, формировало его горечь и негодование, служило средоточием его отвращения к самому себе. Возможно, женщина на рисунке углем? И все же, несмотря на все недостатки доктора — а сам Вассилис признавал, что их было много, — Лукан не нашел ничего, что указывало бы на то, что доктор был вовлечен в какие-либо заговоры или что его жизни угрожала какая-либо опасность.

Пока он, наконец, не добрался до записи о той ночи, когда был убит лорд Савиола.

Милосердие Леди, какая странная ночь. Даже сейчас, размышляя о событиях последних нескольких часов, я с трудом могу их осмыслить. С чего начать... Ну, с самого начала, я полагаю.

Я проснулся ранним утром от того, что кто-то колотил в мою входную дверь. Я не уверен в точном времени, поскольку был все еще немного пьян, так что, возможно, между первым и вторым колоколом. Некоторое время я не обращал внимания на стук, надеясь, что кто бы это ни был, он уйдет, но потом меня начали звать по имени, и стук усилился. В конце концов я пошел посмотреть, кто это был и что им было нужно в такой поздний час. Я открыл дверь и столкнулся лицом к лицу с человеком, охваченным паникой. Он говорил так быстро, что я едва мог разобрать ни слова, и, если бы не монограмма лорда Савиолы на его тунике, я бы захлопнул дверь у него перед носом. Вместо этого мне удалось успокоить его, и он рассказал мне, что на его хозяина напали и он отчаянно нуждается в медицинской помощи.

Горе этого человека было явно неподдельным, поэтому я оделся так быстро, как только мог. Кроме того, Савиола был одним из немногих торговых принцев, которые, могу сказать, мне нравились. Как бы то ни было, я сел в ожидавший меня экипаж, и мы помчались к вилле Савиолы, расположенной на полпути к вершине Подъема. За время короткого путешествия я расспросил этого человека как мог. Он знал очень мало, только то, что Савиола принимал леди Джеласси (еще одну торговую принцессу, к которой, признаюсь, я питаю симпатию), они вдвоем поужинали, а затем удалились в кабинет Савиолы. В какой-то момент один из слуг принес закуски и обнаружил леди Джеласси — и вот в это мне с трудом верится, — стоящую над телом Савиолы с окровавленным ножом в руке. Джеласси, очевидно, вызвала врача, поэтому и послали за мной. Мужчина больше ничего не знал, и, когда я спросил его, верит ли он, что леди Джеласси напала на его хозяина, он мог только смотреть на меня широко раскрытыми глазами, как будто не мог даже понять вопроса.

Когда мы прибыли на виллу Савиолы, то обнаружили, что полиция прибыла туда раньше нас и вела леди Джеласси через сад — в цепях, не меньше. Сама леди Джеласси казалась спокойной и не сопротивлялась. Я бросился внутрь, вслед за слугой в кабинет.

Войдя в комнату, я сразу же был поражен тем, насколько там холодно, несмотря на то, что ночь была теплая. Но это было еще не все — в воздухе чувствовалась странная тяжесть, какое-то неестественное ощущение, которое я инстинктивно ощущал.

Я отбросил эти мысли, решив, что они не более чем плод моего усталого воображения, и занялся телом лорда Савиолы. Он лежал почти в центре комнаты, руки и ноги были вывернуты, глаза остекленели. Он был мертв, я понял это еще до того, как опустился рядом с ним на колени. Причина смерти была очевидна: ножевое ранение в горло. Мужчина должен был лежать в луже собственной крови, но ее было на удивление мало, если не считать нескольких капель на рубашке. Я еще раз осмотрел рану и, к своему удивлению, обнаружил, что кровь свернулась — такое, как известно, случается, когда рана наносится после того, как смерть уже наступила.

При дальнейшем осмотре трупа я обнаружил, что кожа была очень холодной на ощупь, слишком холодной для тела, которое умерло всего полчаса назад. Конечности также были окоченевшими, как будто трупное окоченение уже наступило, хотя обычно этого не происходит в течение нескольких часов после смерти.