Сегодня, спустя столетие, освещая те или иные этапы истории нашей страны, наши славные историки, философы, политологи и правоведы всё ещё не дали объективную оценку той страшной странице нашей истории, всё ещё никак не квалифицировали трагические события тех лет, не назвали вещи своими именами, не навели порядка в нравственных критериях и оценках, в подходе к освещению того тёмного пятна, которое лежит на совести деятелей прошлого нашей страны. Наивно думать, что перевёрнута страница истории, и всё забудется…

В последние годы, слава Богу, наши историки и политики всё чаще стали вспоминать «о подвигах, о славе» несправедливо забытых жертв мировых войн, революций, террора, репрессий и других исторических фактов проявления несправедливости. Стали ставить памятники и мемориалы скорби, отмечать важные события в их судьбах, больше писать о них, вспоминая об их заслугах перед народом и отечеством.

И это справедливо, это праведно, это святое! Мы обязаны помнить, что эти люди погибали, защищая свою страну, свой дом, свою семью. Но ведь те же так называемые «кулаки», вступая в противоборство с советской властью, защищали свой дом, свои нажитые долгим трудом хозяйства. Почему же по тем несчастным страдальцам никак не прозвонит колокол? Так может, сотню лет спустя, наше общество вспомнит, наконец, о жертвах того самого раскулачивания и расказачивания, осознает вину страны, выразит покаяние или хотя бы понимание и сочувствие пережитой этими людьми трагедии. Новому поколению небесполезно знать полную правду о том, что происходило с нами в прошлом.

Вы знаете, в одном из интервью с глубокоуважаемым мною актёром Олегом Басилашвили, признаваясь в своей склонности к философскому созерцанию миропорядка, он задавался вопросом: «Вот если раздавить букашку, то это не привлечёт никакого внимания, а если кошку или собаку, то поднимется большой шум? А что, разве букашка не то же самое создание природы, такое же живое существо? Так почему одно можно, а другое – нет?» – спрашивает наш выдающийся актёр, а за ним спросит и любой мыслящий человек.

Нет, господа хорошие! Пока человек и человеческая жизнь, любая, простая, сама по себе, без всяких каких-либо дополнительных особенностей, достоинств и недостатков, не будет одинаково ценна и защищена в государстве, говорить о каком-либо оздоровлении нравственного климата в обществе или каком-либо его духовном просветлении и благополучии не приходится.

В столице Грузии Тбилиси, куда нас занесло волею судьбы, мои родители, отец Артём и мать Елена Пивазяны, обосновались в Сололаки. Так назывался старинный район, примыкавший к центру города, откуда он тянулся вверх по небольшому склону к горным хребтам, окаймляющим город.

Сололаки привлекал внимание тихими, тенистыми улочками с красивыми, уютными особняками, выстроенными в большинстве своём иностранными архитекторами по заказу богатых деловых людей самых разных национальностей, заселявших в прошлые времена эти живописные места. Кто-то позже назовёт Сололаки тбилисским Арбатом.

Здесь, в этих давно покинутых прежними хозяевами особняках, с сохранившимися на порогах домов и окончательно ещё не стёртыми надписями на латыни SALVE, здесь, в воздухе, уже слабо, но всё ещё витал дух старого Тифлиса, как его называли во времена Российской империи. Тогда Тифлис был центром культурной жизни всего Закавказья, городом, где мирно уживались самые разные этнические общности людей, переплетались самые разные вероисповедания, культурные и бытовые традиции. Всё это создавало совершенно неповторимый колорит, так пленивший и будоражащий воображение людей творчества, так притягивающий к себе исторически поэтов, писателей, художников, музыкантов и путешественников, вдохновляя их на создание бессмертных художественных творений.

Тот очаровательный образ старого Тифлиса постепенно тускнел и сходил с исторической сцены, сохраняясь в памяти разве только всё ещё здравствующих долгожителей города.

В ранние советские годы заметную часть населения Сололаки составляла многонациональная столичная интеллигенция. Это были в основном продолжатели известных династий врачей, инженеров, архитекторов, управляющих аптеками, ювелиров, служащих разных специальностей, словом, творческая и культурная часть грузинского общества. Жило там и много простонародья, переехавшего в столицу из провинций в послереволюционные годы по разным личным мотивам и семейным обстоятельствам. Тут создавалась совершенно неповторимая интернациональная культура, вобравшая в себя своеобразие духовной жизни разных народов, населявших город. Люди моего поколения всё ещё помнят замечательные грузинские песни тех лет, которые так и назывались «Тбилисские городские» («Тбилисури-калакури»).

В городе тогда ещё не возводились, как это произойдёт уже в очень недалёком будущем, элитные, как их называли бы сегодня, кварталы – компактные места проживания видных и состоятельных людей города, представленных преимущественно людьми грузинской национальности. Расселялись тогда, ещё в дореволюционном городе, в многоквартирных домах или больших дворах, объединяющих целый ряд жилых помещений самого разного типа.

Дом наш стоял на Вознесенской улице, которая в советские годы была переименована в улицу Давиташвили, в честь никому и ничем неизвестного грузинского политического деятеля. А старая, скромная церквушка св. Вознесения, что завершала собой небольшой подъём улицы, и упиралась в один из холмов, окаймляющих город, была упразднена и передана под какое-то складское помещение.

Наш дом был угловой, большой, двухэтажный, с замыкающим его с тыльной стороны таким же большим двором. На втором этаже размещались 2-х и 3-комнатные квартиры, довольно комфортные для тех лет, а первый этаж был разделён на множество тесных, однокомнатных квартир. Оба этажа были опоясаны длинными балконами, разделёнными между жителями.

Дом наш был необыкновенно пёстрым по социальному и этническому составу, как я стала понимать это со временем. А поначалу мы с сестрой просто общались, а потом и подружились с соседскими девочками, подходившими нам по возрасту. Это были, в первую очередь, две Изольды. Первая, постарше, жила на втором этаже, в просторной угловой трёхкомнатной квартире. Отец её, Валико Мгеладзе, в 40–50-е годы был директором Тбилисского театра оперы и балета им. Палиашвили. Сама Изольда была студенткой Тбилисской консерватории по классу фортепиано.

Вторая Изольда, Джахвеладзе, которую мы попросту называли Изо, была моей сверстницей. Их семья переехала в город из Кахетии (есть такая винодельческая область в Грузии) – брату предложили работу в городе, и он забрал с собой мать и младшую сестру. Мать Изо, тётя Цуца, переехав в город, никак не могла отвыкнуть от своих сельских занятий и привычек. Она продолжала держать кур и индеек, для содержания которых отгородила во дворе целый угол. Рано утром с громким окриком типа «цкон, цкон, цкон» она созывала птиц на кормление, отсыпая им кукурузу из небольшого ведёрка. Как-то под Новый год тётя Цуца уговорила маму купить на рынке живую индейку, ибо вкусной может быть только домашняя индейка, откормленная грецкими орехами. У мамы ничего не получалось с кормлением птицы, и тётя Цуца, приходя на помощь, зажав индейку между коленями, чтобы та не выбралась, руками раздвигала клюв индейки и вталкивала туда грецкий орех под весёлый смех дворовой детворы. Тётя Цуца учила маму готовить грузинские блюда, которые нам очень нравились, а мама приобщала её к армянской и русской кухням. Тёте Цуце особенно нравился мамин борщ. Дело в том, что девичьи годы мама провела на Юге России, в Екатеринодаре (сегодня это город в Краснодарском крае) и хорошо готовила блюда русской кухни.

Сдружилась я и с другой девочкой моих лет, Додо Цагарешвили, которую называли «дочерью учительницы», хотя у неё педагогами работали и мать, и отец. Это была спокойная, степенная пара, вежливая и дружелюбная с соседями. А у их дочери, Додо, девочки прекрасно воспитанной и интеллигентной, мы все учились, как правильно вести себя, как держаться со сверстниками и со взрослыми, а также многим другим полезным вещам.