— Расскажите, что там в селах.

Вдруг до него дошла двусмысленность ситуации. Он поспешил объяснить:

— Я, понимаете ли, здесь несколько по другому поводу — письмо проверяю. Мне материал не нужен. О селах я просто так спросил, для себя.

Но Андрюше этого не требовалось. Он сделал круглые глаза и совершенно по-женски замахал на Теплова розовыми ладошками.

— Да что вы, что вы, конечно, это понятно и так. Извольте, я все вам подробно расскажу. Ну вот хотя бы про сегодняшнее село. Мы там двое суток пробыли. Днем приехали из другого села с человеком, у которого в этом живут родственники. Днем, как ни странно, ездить менее опасно, чем ночью. Село наполовину состоит из осетин, а наполовину из грузин. Живут они вместе с незапамятных времен, всегда были очень дружны. Вообще никакой демаркации между этими народами не существовало. Теперь все изменилось. Но днем они сохраняют видимость прежних отношений и, будто ничего не произошло, работают вместе, здороваются при встрече, все вроде как всегда. Но только стемнеет, как во всех домах наглухо закрываются ставни, двери заваливают настоящей баррикадой, и хозяева ложатся спать с оружием. Ночью в доме остаются женщины, дети и старики. Мужчины и парни охраняют двор. Всю ночь по селу раздается стрельба. Утром снова все спокойно.

— Почему так? — удивленно спросил Теплов.

— А кровной мести боятся, — охотно пояснил Андрюша.

Он собрался было продолжить, но тут Сергуненко тронул Теплова за плечо.

— Пора нам, — сказал он совершенно пьяным голосом и начал выбираться из-за скамьи, что для него оказалось совсем не простым делом.

— Задержимся еще немного, а? — попросил его Теплов.

— Нет, пойдем! — с хмельным упрямством повторил Сергуненко. — У нас дела в городе. И что такое «задержимся»? Мы на службе!

Наконец у него получилось переступить второй ногой через скамью, и, держась левой рукой за стену, а правой опираясь на плечи сидящих, Сергуненко двинулся к выходу. Автомат он еще загодя предусмотрительно закинул за спину, а гранату держал в руке, ею на людей и опирался.

— Должен идти, — не скрывая вздоха сожаления, сказал Теплов. Он горячо попрощался с Андрюшей, поднялся со своего места и только тогда догадался предложить:

— Давайте днем встретимся и спокойно поговорим. Вы где остановились?

Андрюша сказал:

— Еще не знаю. Думаю, хозяева где-нибудь разместят.

— Тогда приходите ко мне в гостиницу. Номера я не помню, но просто найти — третий этаж, сразу напротив лестницы.

Андрюша откликнулся с готовностью:

— Непременно приду. Часам к пяти вас устроит? Боюсь, что раньше мне будет не очухаться после этого обеда.

Андрюша схватил протянутую Тепловым руку и пожал ее с большим чувством.

На улице Сергуненко пришел в себя и если и не протрезвел, то во всяком случае мог идти самостоятельно, во что поначалу не верилось.

— Эй, военный! — крикнул капитан своему водителю через стекло в самое ухо. — Кому спим? — И, усаживаясь на свое место, продолжил: — Сколько раз тебе, идиоту, повторять: не спи в машине на выезде. Ляг под куст в сторонке и спи там.

Сержант в это время тщетно пытался завести мотор. Тот глухо, тяжело ворчал, все тяжелее и глуше, пока и вовсе не умолк.

— Да, под куст, — сказал водитель, вытаскивая из-под сиденья заводную ручку, — здесь, может, и обойдется, а там уж точно околеешь.

В этот раз они поехали не на очередной пост, а в глубь городских кварталов: взамен глухих заборов появились скверы с детскими площадками и крупноблочные дома. Возле одной девятиэтажки Сергуненко велел остановиться.

— Гляди, — сказал он Теплову, показывая на освещенную фарами стену дома; в одной из панелей четвертого этажа чернела круглая дыра.

— След от «Алазани», — объяснил Сергуненко, — здесь таких много.

Капитан взял с заднего сиденья солдатский вещмешок и направился к «раненому» дому. Теплов следовал за ним.

Они долго поднимались по темной лестнице, пока Сергуненко не остановился и не принялся выстукивать по двери чьей-то квартиры барабанную дробь. Но долго музицировать ему не пришлось, потому что дверь почти сразу отворилась. Сергуненко испуганно сказал:

— Нина Александровна, почему не спросили, кто?

В открывшемся проеме двери тускло светился привернутый фитилек «летучей мыши», которую держала над головой пожилая женщина в офицерском бушлате.

— Я видела, как ты подъехал, — сказала она, — проходи скорей, не студи квартиру.

Женщина отвела руку с лампой чуть в сторону, чтобы осветить стоявшего за Сергуненкой Теплова.

— Журналист, — пояснил Сергуненко, — из Ленинграда.

Хозяйка провела гостей на кухню, сказав, что там — единственное теплое место. На кухне действительно было тепло от маленькой буржуйки. Нина Александровна перехватила взгляд Теплова и пояснила:

— Спасибо ребятам, смастерили чудесную печку.

Говоря это, она по-матерински смотрела на капитана. Тот неожиданно смутился и начал с преувеличенной деловитостью развязывать вещмешок. Оттуда он извлек несколько банок тушенки, сгущенного молока и целую охапку брикетов горохового концентрата. Нина Александровна охала и благодарила отдельно за каждую банку.

— Раздевайтесь, — сказала она, когда содержимое сергуненковского вещмешка было убрано в шкаф, — буду кормить вас.

Сергуненко взмолился:

— Мы с Василием целую ночь только и делаем, что едим, невмоготу уже. Вы бы нам своего компотика.

Хозяйка заулыбалась, а Сергуненко по-мальчишески шмыгнул носом. Он с видимым облегчением снял бронежилет и бушлат, скинул шапку, повалился на стул и вытянул ноги. В лице его, в позе, в которой он сидел теперь у стола, и во всех движениях чувствовалась такая расслабленность, какая бывает лишь у человека, возвратившегося после тяжелого и долгого пути домой. Капитан прикрыл глаза, и было видно, что он наслаждается этой минутой. Нина Александровна принесла из комнаты трехлитровую банку компота, налила две большие чашки и протянула одну Теплову.

— Попробуйте моего.

Сергуненко уже пил, жадно, большими глотками. Потом стал пальцами доставать из чашки вареные фрукты и набивать ими рот. Нина Александровна сидела напротив, положив локти на стол, и умильно глядела на жующих мужчин, по возрасту годившихся ей в сыновья.

— Говорят, еще гвардейцев пригнали? — спросила Нина Александровна. — Неужели они снова в город войдут? Не приведи Господь!

Теплов заинтересовался не на шутку. Нина Александровна махнула рукой:

— И не спрашивайте, натерпелись мы в мае. Подошла их целая колонна к городу. Комендант приказал пропустить.

Сергуненко вставил:

— Он теперь объявлен врагом осетинского народа.

— Ну и глупо, — сказала Нина Александровна, — что ему оставалось делать, если из Москвы приказали? Разместились они в нашем театре. Если б вы только видели этих гвардейцев. Одеты кто во что. Кто в милицейской форме, кто в камуфляжной. Однажды я домой возвращалась, уже в подъезд вошла, как меня вдруг окликают. Гляжу — стоят двое. Один молодой, в милицейском кителе, на правом плече — капитанский погон, на левом — старшего лейтенанта. А другой уже в годах, седой весь, а сам одет в форму курсанта школы милиции. «Не дадите ли вы нам хлеба?» — спрашивает который постарше, и глаза у него при этом как у бездомной собаки. Короче говоря, я их привела обедать.

— Вот это зря, зря! — не удержался Сергуненко.

— Наверное, неосторожно, — согласилась Нина Александровна, — да только жалко мне их стало. Поели и ушли, благодарили долго. Я их немножко порасспрашивала: кто они, откуда. Видно же, что не военные. Оказалось, никто из них и не думал идти воевать. Гамсахурдиа объявил набор в отряды национальной гвардии для отправки в Осетию. Добровольцев не нашлось. Тогда стали забирать прямо на улице, грузин отпускали, а тех, кто другой национальности, переодевали, совали в руки оружие и — сюда. Тот, что с курсантскими погонами, азербайджанец, сам коренной тбилисец, на заводе Димитрова работал. А второй — армянин с Авлабара.