— Уходит, — заметил я и принялся списывать. Срочно.

Тени мои любезны, любопытны, насмешливы, дают советы, утешают и требуют. Вовсе не в ту пору, что угодна мне. Такое.

На самом деле Книга желаний — это тетрадь, за девяносто шесть копеек, толстая то есть. Такими обмениваются, дают друзьям, одноклассникам или соседям-одногодкам. Девочки пишут стишки туда, рисуют. Анкеты придумывают. Вроде: «Он был сегодня в школе? Он был один? Ты красивая? Какие у тебя волосы?» — и такое всякое, а потом придумывают ответы: он тебя поцелует или смотрит, но стесняется. Дальше страничку заворачивают, вставляют в неё картинку или анкетку, и передают дальше. Ещё в них, в тетрадях этих, пишут песни — не наши но нашими буквами. Или про чертополох…

В моей первой Книге желаний были вкладыши, придуманные азбуки, шифр, схемы секретиков во дворе и карты городов, где я не буду никогда. А потом настал Альманах…

— Так, — сказал я. — Смена караула… Дай-ка мне душу вина… И пусть всё получится.

— Ну, пусть, — тоненько сказала Аня. — Пусть…

Я вернул полутазик на стол, долил спирта — чтобы жидкость коснулась «рта и очей», набросал срезанную со спичек серу, подсыпал ладана и поджёг. Конечно, с нужными словами.

— Это же «Гиацинт»? — вдруг спросил Жук Брондза. — Хорошее заклинание.

Я уколол палец, и капля крови полетела вниз…

Среди шума серы и беззвучного синего пламени вдруг открылись глаза — обычные, птичьи. Ну, может немного больше, чем… Прямо в черепе.

Конечно же, пришлось мне дунуть в пламя, плюнуть на череп и кинуть в спирт монетку, вороны любят блестящее.

— Зачем я здесь? — спросил череп, плохо копируя мой голос.

— Чтобы отвечать, — сказал я, — как можно яснее.

— Мне не нра… — начал череп.

— Это ненадолго, — успокоил я его. — Итак, что грозит мне больше всего в настоящее время, отвечай.

— Смерть, — очень отчётливо сказал череп.

— От старости? — шумно ворвалась в процесс сова Стикса, и несколько её перьев угодили в пламя.

— Выиграет отстранённый, — довольно любезно ответил череп, поводя клювом вслед скручивающимся на дне таза пёрышкам.

Я спихнул Стиксу со стола.

— Опасность ближе, чем… — начал череп.

— Ответь просто, — перебил его я. — Где ключ к решению?

— Было! — крикнула Стикса и закашлялась.

Пламя начало гаснуть, и, среди последних язычков его и синеватой дымки ладана, череп произнёс: «Вниз, к востоку от ворот».

Потом всё кончилось, померкло, и кость распалась в белый пепел.

— Мне понравилось, — сказала рассудительно Гамелина. — Как в кино, просто. Но где монетка?

— Унёс с собой, — ответил я. — На ту сторону. Там же клюв ого-го, не всё щёлкать без толку, — и я сурово посмотрел на сову.

— Пахнет копотью, — задумчиво сказала Аня. — Я поэтому все эти палочки сандаловые и недолюбливаю. Жжёшь, жжёшь… Думаешь — Индия вот-вот, уже сейчас… Ганг! А оно просто как листья спалили.

— А у меня ностальгические чувства всякие-такие. Особенно если яблони ветки жечь или там можжевельник, например. Такой дух…

— Значит, красной смерти ты не боишься?

— Почему красной?

— Если пальцы поднести к свече, они красные на просвет.

— И носовой хрящ, наверное…

— Никогда не видела.

— Я очень боялся в детстве, — ответил я, — даже снилось… Что-то мучительное, в огне… Всё лопается, жир наружу, волосы горят — запах ужасный. Потом ожог четвертой степени, болевой шок, обморок; смерть, наконец, и полный распад костей.

— Очень физиологично. Отвратительно и перестань сейчас же!

— Да, мне тоже хотелось бы эстетики… Например. одеколон с запахом пепла…

— Какого?

— Что «какого»?

— Ну, чьего пепла?

— Почему именно чьего… Вишнёвого, например, или кедра Как ладан. А не гарь или кострище. Это ужас. Сразу крематорий виден.

— Даже думать не хочу о кремации, — нервно заметила Гамелина. — Говорят, от неё в гробу садятся. Жар корёжит.

— Дольше всего горит сердце.

— Я вот не хочу, чтобы мое сердце горело, — сказала Аня и глянула в останки птицы. — Теперь это можно выбросить?

— Надо истолочь и в землю, — ответил я. — Это пять минут, быстро и просто.

— В смысле — в землю? — удивилась Аня. — На улицу нести?

— Да зачем, в Ингиной комнате лимон растёт, в горшке — вот туда.

— Хм, — сказала Гамелина в ответ. — Но надо очень хорошо вымыть миску эту, от копоти…

— Ничего сложного.

— Может, скажешь ещё, где мои очки, — вздохнула Аня. — Или опять нужен спирт?

— Я и без спирта могу сказать: там, где положила. Но слова любви ты услышишь и без них…

— Чьи же? — явно развеселилась Аня. — Слова…

— Наверное, мои, — ответил я и подхватил её на руки.

— Я бы хотела уточнить, — начала Аня…

— Я бы тоже хотел, — не дал договорить ей я. — Очень… Будут наводящие вопросы.

— Это не больно? — тревожно спросила Аня.

— И это мы выясним тоже, — заверил я её и унёс.

В комнате моей пахло травами, немного ладаном и чуть-чуть — искомым спиртом. И было почти темно. Задёрнутая штора, осень, три часа дня. А где-то полночь…

… Мне снился не мост. В беззвучии, среди тумана, я поднимался по лестнице — красной и скользкой, очень крутой. Время от времени слетали ко мне сверху чёрные перья, касались ступеней — и сгорали мгновенно. До моста, до реки было очень далеко, наверное. Пока всё вверх, все без конца. Навстречу мне покатились яблоки: одно, второе… Я было поднял плод, успел выхватить из вереницы подобных — яблоко оказалось горячим, раскалённым и рассыпалось искрами прямо на ладони…

Дрёма миновала. Я очнулся в комнате своей, на тахте, рядом сидела Бася, а с нею рядом — клубок, красный.

— Молодец, — сонно сказал я. — Добытчица, пантера. Красная, круглая мышь — это же не печёнку по кухне валять.

И я бросил клубок в коридор. Кошка глянула на меня укоризненно, мяукнула и умчалась и вернулась скоро вновь, с клубком в зубах.

— Ладно-ладно, — ответил ей я. — Найду тебе еды, идём на разведку.

Разведка привела нас на кухню, где Гамелина пила кофе и рассматривала журнал.

— Ничего, что я взяла? — спросила Аня. — Всё-таки «Бурда», такая редкость.

— Да бери сколько хочешь, даже и на изучение, — беззаботно отозвался я.

— А своим что скажешь? — поинтересовалась Аня.

— Дал списать слова песни, скажу, — ответил я.

— Я приготовила пастилу, а заодно и шарлотку, там же нечего делать, — сказала Аня, — и всё равно: яблок очень много осталось, пол-ящика почти. И кофе сварила, он ждёт.

— Как это нечего делать, — начал я, — столько мне тут про эту пастилу говорили, и нечего делать.

— Очень просто, — ответила Аня. — Режешь яблоки на четыре части, не чистишь. В кастрюлю с толстым дном. Пол стакана воды, можно чуть больше. Разварить в пюре. Протереть сквозь дуршлаг, на противень, ну, бумагу подложить, если есть, или на донце всё же масла. Тоже чуть. И в духовку на восемь часов, — там должно быть жарко средне. Ну, так, семьдесят пять градусов… наверное. Потом вынешь, дашь остыть, разрежешь, завернёшь — и в холодильник. В смысле — на балкон.

— Ладно, — уважительно сказал я. — Когда восемь часов истекут?

— После полуночи, — ответила Аня. — Не проспи…

Она встала, вымыла свою чашку, налила мне кофе. На улице яростно сигналила двойка.

— Постараюсь не превратиться в ты… — начал я.

— И очки мои всё же поищи, — расстроенным голосом продолжила Гамелина. — в других такая оправа ужасная, ну просто пенсия…

— Да, найду, найду… — ответил я.

— Вряд ли, конечно, но если, — подхватила Гамелина, — занесёшь.

— Ты уходишь, — осознал я.

— Ну, — отозвалась Аня. — Скоро вечер, уже вон как пасмурно… Эмма с Майкой вот-вот вернутся. Будет, конечно, молчание сначала, но вот потом… Я же знаю, когда… Лучше, чтоб я дома была, короче говоря.

Мы помолчали. На балконе воробьи сражались возле ящика с яблоками, шумно.

— Так чисто, — огляделся я. — Даже непривычно, будто и не у себя…