— Остынут и сами собой отклеятся. Пару минут подождём, — раздумчиво сказала Аня, всё-таки вывернулась из рук моих, присела у плиты и зачем-то постучала по стеклу ногтём. — Пока они тёплые, их можно украшать, — мечтательно добавила она.
— У меня есть старые бусики Тинкины, из ракушек, — отозвался я. — И бисер.
— Что ты морозишься вечно, — сказала Гамелина, — себя иди укрась ракушками. На пряники идёт съедобное что-нибудь: арахис там или орех молотый. Можно мак взять. А у нас глазурь ванильная пойдёт, если ты не всю сожрал… Я всё слышала: ты не столько мешал, сколько чавкал. Ага, ну, её должно было быть больше, конечно… Ну, возьми ту, что есть и размажь её, пусти, размажь хорошенько… по прянику, по каждому. Всё, я чувствую, что уже всё. Пусти. Доставай. Вот тебе прихватка. Так, осторожнее, а в чём это у вас духовка? Вы моете её? Ты знаешь, что хранить там посуду нельзя — печка может рассердиться, в смысле — огонь… Боже мой, что это?!
— Погорельцы, — ответил я. Выпечка промолчала…
Степень горелости пряников разнилась. Про большинство из них можно было сказать «чернобровые», Луна, как и положено светилу ночному, была бледнее остальных, дракон и ёжик за время пребывания в духовке стали лидерами в номинации «уголёк».
По Ане было видно, что она расстроилась, сильно. Даже рассердилась, будто она и есть печка, в смысле — огонь.
— Никогда такого не было! Ни разу. У меня ещё в жизни не пригорел ни один, а тут сразу четыре… даже пять! У вас неправильная духовка! — вынесла жестокий вердикт Гамелина.
— И газ неправильный, — развеселился я. — Сердитый как ты вот. А насчёт правильного… ведь заклинание ты сказала? — и я облизал ложку.
— Нет, — несколько растерянно ответила Аня. — А надо было? Скажи ты…
— Точно этого хочешь? — шепнул я.
— Разве только этого… — туманно ответила Гамелина. — Но и этого тоже, очень. Давай!
И она тщательно оттёрла кусочек теста со стола, платочком.
Я размазал остатки глазури по последней фигурке и возвестил:
— Мох, горох и бересклет,
Дуб, вода и пламя,
Бирюза, зефир, паштет,
Баночка с клопами…
— Дурак! — обиженно процедила Аня. — Я ведь серьёзно, а ты «баночка с клопами»… Ну разве это заклинание? И бирюза, это ведь несчастный камень.
— Не несчастный, а несчастливый…
— Кто?
— Не кто, а что — бирюза, знак несчастливой любви…
— Всё равно несерьёзно, какие-то клопы…
— Где начинается моя серьёзность — уже забыл, — сказал я и обнял надутую Гамелину. — Но раз ты так упрашиваешь… хорошо. Только потом не бойся.
И я сказал их — те слова, что старше остальных, слова, что хорошо запомнила красная глина — прах, ставший плотью… Любой прах нынче узнаёт их, в любом из наречий.
— Не словом, не умением, не знанием — лишь вечносвятым. Плоть к плоти, кровь за кровь, из света — дух. Vita vitra vit… Порог и замок.
Ничего не произошло. Сначала. Потом всё будто бы выцвело на долю секунды. Краткое мгновение. Миг. Сделалось плоским, пустым, неживым… Потом медленно наполнилось светом: возродилось, проснулось и отозвалось. Как зерно. Навстречу зовущему.
— Жизнь моя полна в тебе, — сказал я, и в недрах нашей кухни что-то громыхнуло. Хотя, возможно, шумели наверху, на крыше…
Гамелина осталась бестрепетной и не вздрогнула даже.
— Теперь надо дать им дыханье, речь и сердце, — довольно сказал я. — Это почти невозможно, но я попытаюсь…
— Им будет больно? — поинтересовалась Аня.
— Нет, — удивился я, — наверное, будет больно мне, немножко.
— Значит, потерпишь, — сказала она. — Жду.
XIV
Омега последняя — и в ней, словно в зерне, есть всё. Всё, скрытое в четырёх землях: скудном песке, щедрой ниве, камнях и в красной глине — первой воспринявшей Дух. Всё, что осталось от альфы, вечно первой, знака небес, начала.
После заклинаний следует ставить омегу — ибо слово крепко, сказано и услышано, три свидетеля тому — колесо, коса и крест…
— Зачем ты оплевал мою выпечку? — спросила Гамелина. — Это обязательно надо было делать?
— Ты вроде собиралась ждать? — отозвался я. — Вот и жди.
— Просто жлоб какой-то, — бесцветно заметила Гамелина — Как теперь есть её — всю обслю…
Она осеклась и прижала пальцы ко рту.
— Что-то сдвинулось, — недоверчиво произнесла Аня. — Я отчётливо видела. Это ты стол трясёшь, да?
— Это мозги мои сейчас сдвинутся, — буркнул я. — От вопросов твоих. Сказал же, потерпи…
— Неправда, про потерпи говорила я, а ты…
Гамелинское изобличение неправдивого меня прервала сова. Пряничная сова, лежащая с краю стола — бывшая на противне сбоку припёку, честно говоря, оттого и мало пригоревшая.
— Глаза… — сказала сова. — Кто дал мне глаза? Это ведь изюм! — Голос у неё был неглубокий и, скорее, в нос — если так можно сказать про сову, тем более про пряник.
— Ииии… — тоненько вывела Аня и попятилась.
— Я на твоём месте не возникала бы, — сказали скрипуче с другого края стола — у меня вот только один глаз и две ноги, и я не возникаю.
— Две ноги, — откликнулась сова, — всегда лучше, чем одна, против чего тут возникать?
— Почти всё верно в твоих словах, — отозвался скрипучий голос, тут не о чем было бы спорить. Но я же рыба…
И с края, противоположного сове, привстала маленькая фигурка — точно такой же пряник, с глазурью, изюмным глазком и полосками, призванными символизировать чешую — рыба, просто рыба, только с двумя ножками там, где у обычных рыб нижний плавник…
— Я сейчас просто сойду с ума, — мрачно и хрипло сказала Гамелина. — Может, это просто глюки? Угар от вашей духовки? Такое бывает, я читала. Вы тут ртуть не разливали?
— Нет, недавно упустили молоко, — добродушно ответил я. — Но тут так всегда. Ты привыкнешь… Может быть.
— Я даже не знаю… — не удержалась Аня. И прокололась второй раз. — Это не больно?
— Страшно интересно, — ответил я. — Плюс постоянная практика и нервы.
— Мне нервы нельзя, у меня зрение, — пробормотала медицински малограмотная Гамелина.
— А ты зажмурься, — посоветовал я. — Так всегда лучше видно.
Аня послушно поморгала. Бася из своего гнёздышка повторила её мимику в точности.
— С чего ты взял, что тебе можно таким заниматься? — пробурчал некто со стола и пошевелился вновь. — У тебя есть опыт, знание или разрешение хоть?
Дерзкий пряник был действительно больше всего похож на звезду: сердитый глазик, острое ушко, три крошечные лапки, — а ведь задуман был как ёжик.
— Это ты мне? — спросил я сурово и хихикнул; трудно удержаться от смеха, выслушивая дерзости от пряничных ежей.
— Нет, конечно же, — профыркал ёжик. — Спросил у ясеня.
— Вот пусть он тебе и отвечает, — резонно заключил я. — Из перечисленного тобою у меня есть только «хоть» — привык обходиться малым.
— Я безобразна, я ничтожна, гныыыы… — взвыл пряник, располагающийся в центре и символизирующий, по моему мнению, дракона. — За что?! За что? — драматично пискнул пряник. — Мне это, вот так? Оо — ооо — гныыы…
— Ну, — миролюбиво заметил я, — все не так плохо. Ты же дракон, и похоже, что девочка…
— Я подгоревший карлик! — провсхлипывал дракон и попробовал затрепетать миниатюрными крылышками. — Драконов-червяков не бывает, гныыыы…
— Ну, надо же с кого-то начать, — буркнул я. И прокашлялся. — Внимание! — начал я довольно громко. — Хватит придуриваться! Все немедленно встали и обозначились!
— А можно я сяду? — задумчиво сказала Гамелина. — Или выйду?
— После звонка, — мстительно ответил я.
На столе раздался шорох. Потом шипение.
— Ты опять наступил мне на лапу… — сказал кто-то сердитым голосом.
— Надо было сделать их карамельными, — пробормотала Аня. — Рецепт простой, очень: восемь ложек сахара столовых, воды четыре ложки, ну, и уксуса туда же ложечку, чтобы кислинка… Потом на большой огонь, пусть покоричневеет и тягучее станет.
