— Это всё от сахара в крови, — убеждённо произнесла тётя Ада. — Все эти выдумки и чуды его. Кислороду в крови мало, а сахара много! Я сейчас говорю как медик.

— Какой там сахар, — отмела предположение как ничтожное мама, — гемоглобин у него низкий — это да. Лимфоциты повышенные. А сахар в порядке. Была у них проверка, брали кровь на анализы, мне Флорочка моя позвонила и зачитала с бланка, я позже зашла в поликлинику показала…

— Сестре, значит, ты показать не могла, — проскрежетала тётка. — Чужим людям, видишь, предъявляла. А что, на хозяйство он тебе даёт?

— А я не выпрашиваю, — ответила мама. — Это его. Что надо, он и так в дом тащит.

Я представил себя с соломинкой в «клюве».

— Я видала у вас шторы новые, — тонким и сиплым голосом высказалась тётушка, — и плед.

— Вот-вот, — сказала мама, — и магнитофон он себе купил, польский какой-то. Таскает по всей квартире — даже на кухню…

— Иностранцы! — прорычала тётя Ада. — Собачье мясо! Ещё и польский! Это всё она. Ведьма эта старая, она парня сбила с пути, а я тебе говорила ещё когда, вот теперь уже магнитофон…

— Ада, — недобрым тоном спросила мама, — чего ты вопишь? Какая ведьма? Что за глупости?

— Я это так не пропущу, — злобно отозвалась тётя Ада, — я по своим знаю, на что дети способны. Выросши. Одни дома и с деньгами главное. Я с ним поговорю. Как медик. Попозже. Приду и мокрым рядном…

— Жука своего накройте, — сообщил я из дверей. — Только на пользу пойдёт. Вот вам, тётя Ада, про Весы вся правда. Очень низкая сопротивляемость алкоголю и никаких цитрусовых…

— Сроду много не пила, — многозначительно сказала тётка. — А что там про здоровье ещё?

— Самая большая опасность — от злоупотреблений, — быстро отозвался я.

— Вот и я о том же, — вступила мама. — Ну-ка, ну-ка, вспомни, как ты лечила грипп?

— Несколько кубиков… — рассеянно заметила тётя Ада, выхватив у меня распечатку.

— Сколько-сколько? Несколько? Насколько больше десяти? — язвительно поинтересовалась мама.

— Двадцать пять, — ответил я за тётушку, — аспирин на десерт…

— Он от суставов, — отбрехалась тётя Ада вполне замирённо. — Вы закрыли мне весь свет… Читать не видно.

Как всегда неожиданно отозвался телефон.

Мы посмотрели на притаившийся в углу на буфете аппарат. Словно застеснявшись, он тренькнул ещё раз и смолк — трубку у себя взяла Инга.

— Ладно, — сказала мама, — идём, Лесик, прогуляемся перед сном. Что-то колет сердце. Так недолго и грудная жаба — не успеешь испугаться…

— Там дождик, — миролюбиво заметила тётя Ада, изучающая раздел «Весы-ребёнок».

— Мы возьмём с собой зонт, — ответила мама.

— Правильно, — поддержал её я, — и калоши.

— Для счастья? — несколько надменно поинтересовалась мама.

— Нет, поиграем в кораблик, — сказал я, — там у тринадцатого номера такой поток. Ниагара просто.

— Всю жизнь она там, один раз Алису чуть не унесло, — отметав мама. — Ну, пошли. Ада, я тебе постелила у себя, на кресле.

— Укутайтесь, — невнятно ответила тётя Ада и углубилась в Линду Гудман.

Дождь на улице иссяк и собирался с силами где-то наверху — над шпилями и колокольнями, в пустом, холодном октябрьском небе.

— Пойдём по бульвару пройдёмся, — предложила мама. — Я давно хотела с тобой поговорить.

— Мы говорим всё время, — попытался увильнуть я.

— Важно и слушать, согласен? — и мама цепко ухватила меня под руку. — Ты не думаешь, что заигрался в безделье?

— Думаю, нет, — легкомысленно ответил я. — Можно я брошу школу?

— С балкона? — спросила мама, явно заинтригованная.

— Нет, — ответил я свирепо, — в бездонную пропасть. И аспарагус сверху.

— А растение зачем? — встревожилась мама. — Такое жизнелюбивое, нарядное.

— Бестолковое оно какое-то, — сказал я, веселясь, — поэтому в пропасть.

— Смотри как бы самому не пропасть, — философски заметила мама, — были случаи.

— Это где? — тревожно заметил я. — На углу, у тринадцатого номера? Или в хлебном?

— На углу, — согласилась мама, — только у первого номера. У Зáмка Сальве. В войну мы там чуть не пропали…

Она помолчала. Ветер стряхивал с деревьев крупные капли. Я поёжился.

— Саша, — сказала мама, — ты захотел в ПТУ? Мне опять звонила Флора. Ты прогуливаешь.

— Я иду в медучилище, — гордо сказал я. — Через площадь, на троллейбус, десять минут, и я там! Плевать на школу и Флору Дмитриевну. Семь месяцев осталось потерпеть.

— Ты рассчитываешь попасть туда через окно? — поинтересовалась мама. — Или в виде дворника?

— С чего бы? — заподозрил подвох я.

— С твоими оценками по физике в дверях застрянешь — дальше не пустят, поймут, что вообще ни бум-бум, — с напускным равнодушием заметила она. — Вручат веник.

— Ну, наверное, — злобно сказал я, — далась вам всем эта физика! За лето подтянусь.

— Сколько раз? — поинтересовалась мама.

— Двести двадцать, — пробубнил я и решил сменить тему. — Так ты поедешь в Ленинград?

— Я бы посоветовала тебе поменьше плевать, — ровным я недобрым голосом сказала мама, — а то ведь проплюёшься, умник, тоже мне.

Она кашлянула, похмыкала и продолжила:

— Да, придётся ехать. Октябрь в Ленинграде — приятного, конечно, мало. Ветер этот, дождь с Балтики несёт. Темно. Но сделать ничего нельзя.

— На самом деле, — важно сказал я, — очень редко, когда вообще ничего нельзя сделать.

— Думаешь? — нехорошим голосом спросила мама.

— Иногда да, — честно ответил я. — А что?

— Видимо, короткие мысли у тебя, — ответила она. — Я, Лесик, вот что скажу тебе. Решил работать — работай. И даже без мозгов. Я не против. И медучилище — прекрасно! Будешь как тётя Ада, уважаемая профессия — медсестра-гость. А спекуляцию свою и фокусы оставь для выходных. Только внимание привлечёшь… лучше меня знаешь, чьё.

— А… — сказал я и осёкся.

— Давай возвращаться, — сказала мама, — скоро дождь пойдёт. В такую погоду хорошо сидеть в тепле, ещё князь Мышкин говорил.

— Ну, он идиот, — нашёлся я.

Дома нас встретила хмурая Инга.

— Мама! — решительно сказала сестра моя. — Нам надо поговорить.

Я поспешил вдоль коридора и чуть не наступил на чёрную тварь, валяющуюся на коврике.

— Куда ты?! — провопили мама с Ингой. — Ботинки сними! Грязь!

— Тороплюсь, — просипел я, — надо многое собрать. Постельное бельё, хрусталь, коврик…

Спиной я почувствовал недоуменные взгляды. Бася решила мяукнуть, видимо, чтобы привлечь к себе внимание хоть как-то. Тётя Ада с шумом явилась из кухни — лицо её выражало ужас.

— Это что же? — подозрительно спросила тётушка. — Это как? Хрусталь? При… при… приданое?

— Оно, — с шумом выдвигая ящики комода, ответил я.

— С чего вдруг? — поинтересовалась из глубин коридора Инезилья наша.

— С Костиком говорила? — отбился я. — Теперь маму на беседу зазываешь. Всё таинственно. Наверное, будут сватать. А приданое не сложено. Сорочки, рушнички, рюмочка, ложечка… Не готова скрыня.

— Сам ты скрыня, — бесцветно сказала Инга. — Ну что ты трещишь всё время? Можешь помолчать?

— Так что? — едва переведя дух, спросила тётка. — Ещё не того? Не замуж?

Мысль о незасватанной до сих пор Бобе и скороминущих её кавалерах грызла тётю Аду постоянно.

— Ты больше его слушай, — весело сказала мама, — он выдумает ещё и не такое.

— Ничего я не выдумываю, — рассердился я, — не говори мне больше это слово! Сказал же ведь — готовим ей приданое, значит, не зря. Мне было знание.

— Ну-ну, — радостно ответила мама, — в угол меня поставь ещё. Какой строгий, вы гляньте, слово ему не скажи. Я могу хоть предложение целое — у тебя будет ответ?

— Ну, ты же всё время отмахиваешься, — пробурчал я, развязывая ботинки. — Смысл что-то говорить.

— Дядя Саша звонил, — продолжила тираду заметно осерчавшая Инга, — у него там с девочкой из класса что-то. Освободилось место. Предложил мне съездить с ними в Ригу на недельку.

— За бесплатно? — быстро спросила тётя Ада. Мама вздохнула и зачем-то расправила зонт. Я задвинул ящики назад и закрыл шкаф. Бася потянулась и сладостно поточила когти об стену.