— Брак єдностi, — ответил я, — час без краси.

— Влучно, — улыбнулся Гермий.

— Марнослiв’я, — хихикнул Бранд.

— Що його слухати! — завелась Потвора. — Облупимо та з’їмо. Я можу й сире.

— Отака твоя дяка! — слезливо сказал я.

— Мамо, одступiться, — сказал Михайлик и опять высмотрелся на Эфту. Та тихонько сияла. — В чiм його провина, що аж сирим їсти?^[160]

— А субординація, — быстро заметила госпожа Aтена. — Ліз через голову. Для того, аби вилікувати оте непорозуміння…

— Це непорозуміння треба повбивати…^[161] — заметила Потвора и зловеще плюнула. Госпожа Атена покосилась на неё хмуро.

— Я не заступав руху води, я не зашкодив удові, я не видбирав молока у немовляти, я не ставав причиною сліз, я не вбив, я чистий перед будь-яким судом, — бормотал я.

— Брав чуже без дозволу, — буркнула Потвора. — От хто пам'ятає Мурчика? Всі? Таке ж було ласкаве! Йшло до людей! Шипів! Відгризало руки… Потім, бува, вмиється чистенько и спить таки солодке… тільки вусика дрижать. А ти, непевний, що накоїв? Загнав скотину за хмари… Де таке бачели аби кіт ширяв у небі, то ж не шулiка навіть… Встимо!

— То й що? — спросил Михайлик. — Яка з того шкода? Той кiт змалку ненавидiв усе крiм себе, такий був вилупився. A нинi щасливий! 3 крилами. I справдi лагiдний став, не сичить.

— Зарано розпочав, — покашлял Бранд. — Треба до книжок… Ти взагалi читаєш?

— Навiть забагато, — ответил вместо меня Гермий.

— А так i не скажеш, — процедила госпожа Атена.

— Я не заступав руху води, я не зашкодив удовi, я не вiдбирав молока в немовляти, я не ставав причиною слiз, я не спричинив збитку, я не вбив, я чистий перед будь-яким судом, — бормотал я.

— Це ми еже чули,^[162] — надменно сказала госпожа Атена.

— Загадали засмутити — питаете про те, чого не робив, не роблю й не робитиму. Але буде не як вам заманеться, а насправдi. Тому неправда ваша — вигода моя, — ответил я. — Тут i амiнь.^[163]

Среди семерых послышались шёпоты, затем смешки.

— Якої ж вигоди тобi треба? — поинтересовался Бранд.

— Аби лишили власнiй долi, — быстро ответил я. — И не напускайте далi нявок, бо нечесно…

— Звiдки таке затяте взялося, — быстро буркнула Потвора… — Гидко їcти, жалько кинуть.

— Про що це вiн? — поинтересовалась Госпожа Атена.

— А чого одразу на мене? — вызверилась Потвора. — Що одразу я? Я свое мiсце знаю, наперед не лiзу, на вiдмiнy вiд…

— Час вiд час перекидаю дiвчат на сорок… — невинно заметил я.

Гермий улыбнулся.

— Мамо, — тихо сказал Михайлик. — Знову ти за своє?

— Так серце болить…^[164] — с чувством заметила Потвора.

Я забормотал вновь: «Диви-диви ясно, аби не загасло. Cтiй долi, дивися на поле. 3 того поля треба лебедям на небо, менi на путь, що банив — забудь…»^[165]

И бросил в жаровню угодную жертву. Как предписано и велено: амбра, сера и гематоген — вместо крови, конечно же… Дальше янтарика кусочек и розовое масло — прямо в деревянном флакончике «Болгарская роза»…

На несколько минут дым, жертвенный и призрачный, сумел скрыть меня от глаз Семерых почти полностью…

— Заспівай їм веселої, — попросил Авлета я. — А дали сумної, дали про вогник незгасимий. То розчулить, — сказал я, — навіть богинь. Аби попрямували… принаймi, обряду. Почнуть слухати, а далi забудутся. Й не уважні ватимуть… Така моя треба, a далi тобi по всьому…^[166]

Авлет кивнул. И поднёс инструмент к губам. Флейта запела о радости. О смехе, что удел юных, как и цветение. Она говорила, что на священных холмах всё так же светла роща, а в ней сияет Град покоя: где жизнь, где сад — а там весна и воскресение. Люди, ликуйте!

Я покинул суд на цыпочках и почти не дыша. Семеро веселились, дым угодных жертв изображал меня или подобие моё, правда, в венке, похоже, что в крапивном… Флейта всё пела.

В вестибюле игротеки светлым пятном среди отражений явился мне улыбчивый Амадей.

— Это сон! — не сдержался я.

В ответ он улыбнулся и помотал головой, отрицая. С парика его слетела пудра, почти незримая, и заискрилась красиво.

— О! Так много чего хочется спросить! — продолжил я. — К вам приходил гость?

Он улыбнулся вновь и достал из кармана известный клавесин…

— Я помогу своему скворцу, — сыграл клавесин серебряными горошинами. — И тебе.

К клавесину присоединилась флейта.

— Но ты не скроешься от семерых, — спел дуэт.

Из Моцартова обшлага выпорхнули виола и гобой.

— Я постараюсь, — ответил я. — Однако спасибо за помощь и за Авлета. Он искусен в игре и угоден богам.

— Всё для гармонии, — светло пропели инструменты. — Она стремление и жизнь. Радуйся!

И Амадей скрылся в пелене жертвенного дыма… Его уже было целое облако.

Я отправился к выходу и не нашёл его на прежнем месте…

Ключами можно бренчать, в них можно свистеть, их можно терять и находить, но это не значит, что ими можно что-то отпереть. Что может отпереть пряничный ключ? Дверь, что сторожат грифоны? Сахарные врата замка Леденец?

Нужное нашлось в вестибюле игротеки…

Зеркало… Старое, довоенное, уцелевшее — с прозеленью и царапинами по углам.

— Ну, помоги мне, — сказал я прянику-ключу и приложил его к амальгаме. — Акта порта… радиант, — прошептал я.

Ключ затрепетал у меня в руке, отчего-то почернел — как обуглился. И… Настал ветер. Несколько тошнотворных минут в ледяной, синей тьме, и я оказался дома. Почти. Позади нашего зеркала, в коридоре, у вешалки. А ключ очутился снаружи… Потемневший в уголёк. Он медленно таял прямо на глазах, исходя словно бы пыльцой. Чёрной. Здесь же расхаживала беспокойная птица Стикса. Чуть поодаль сидели Солнце и Луна — напряжённо таращась на цокающую по паркету когтями сову.

— Майстер… — тихонько сказала сова и подошла к стеклу совсем близко. — Ты вернулся… Хвала богам…

— Потерял кепку, — ответил ей я.

— Мы заперли хищника в зале, — довольным тоном сообщила Сова.

— Значит, холл никто не охраняет? — поинтересовался я.

Ветер с моей стороны усилился.

Я сделал несколько неуверенных попыток ещё раз призвать пряничный ключ и воспользоваться им. Не помогло. Я стукнул по стеклу — оно было твёрже твёрдого и не поддалось.

Я закрыл глаза, сосредоточился и поскользнулся. Пришлось приложиться лбом о преграду. Даже зубы клацнули. Я выдавил из себя пару слов: шипение, и что-то произошло, сразу, как я глаза открыл…

Рядом со мною стояли дети. Двое. Старообразно одетые. Девочка в платьице из грубой материи, но расшитом золотом, и в переднике — хоть холщовом, но красном. И мальчик — в зелёной куртке и кюлотах, тоже зелёных. Оба были в грубых шерстяных чулках и деревянных башмаках-сабо.

— Ты звал, и мы пришли, — сказал мальчик. — Преодолели стекло, — уважительно выделил он зеркало. — И с этой стороны приобрели своё…

— Обличие. Вернули. — поддакнула девочка.

Место ушиба болело, и я прислонился к ледяному стеклу.

— Вы пряники? — устало уточнил я. — Солнце и Месяц? Брат и сестра, близнецы?..

— Десятая карта, — гордо заметил Meсяц. — Загадай нам службу.

— К чему мне ваша служба здесь, — сказал я.

Стекло зеркальное медленно покрывалось чем-то вроде льдистых узоров. Снизу вверх.

«Он дорастёт… — подумал я. — Дорастёт до меня. Чтобы я остался… Поиграть».

— Мы можем сходить к себе, — сказала Солнце. — К маме. У нее был какой-то ключ.

— От вод, — заметил мальчик Месяц.

— Да нет, — сказала Солнце-девочка. — Цветочный! Раз есть ключ, — важно продолжила она, — где-нибудь надо быть и замку.

— Или замку, — сказал я.