— Неряшливые цветы, — отозвался я, — хризантема строже.
— А вот мамина, костяная, только слышала это слово — так и обмирала вся. Просто макабр, бр-р, бр-р. Это немецкая, нашла на лестнице и всё как-то не выкину, столько лет. Медная. Видишь, уже и зеленца. А эту мне подарила одна вдова, тоже страшная, смотри — черным-черно! Сверху как зеркальце, а снизу просто угольком, вся в бугорках. Эта отпорота, — сказала мама, — от облачения. Когда-то… Серебряная. А вот эта — Антонии, умершей невесты, прямо леденчик.
Пуговица действительно напоминала сладость: эелёно-итумрудная, прозрачная и с внутренним блеском, и впрямь — будто леденец.
Я молчал.
— Есть разные приметы, — начала мама издалека, — например, когда пришивают пуговицу прямо на тебе, надо держать нитку во рту…
— Можно зашить память, — сказал я.
— На платье свадебном надо чётное количество пуговиц, — не сдалась мама.
— Не на ту пуговицу застегнуться — побьют, — весомо заметил я.
— А вот это совсем случайно тут, — недовольно заметила мама и отодвинула подальше царские пятаки, совершенно чёрные.
— Про такое не спрашиваю, — уточнил я опасливо.
— Ещё не хватало, — отозвалась мама.
— И про пуговицы не буду, неинтересно, совсем прошло… Ты же специально…
— Чего вдруг? — поинтересовалась несколько раздосадованная мама.
— Давние эти… — выдавил я из себя, — они, ну, мёртвые. Как эта невеста, например. Там же девушка умерла от… инфл… инфекции. А! От гриппа, да? И жених её тоже.
— Безобразие, — сердито сказала мама. — Бестолковщина! Уважение прояви к мёртвым. Это же не просто жених, а твой… — она подумала мгновенье. — Двоюродный дед. Действительно, художники, оба! Такая была мода. А у них талант! Ходили: она в студию, а он в мастерской обучался, у столичного лица. И всех испанка задавила. Но, может быть, и тиф…
— Испанка, — нехотя заметил я. — Браслет они рисовали, с покойницы. Прямо в церкви. Та оскорбилась, покойница, в смысле — ну и наслала на них эпидемию, соответствующую.
— Чему соответствующую? — поинтересовалась мама.
— У каждого времени свой мор, — буркнул я. — Тогда была испанка…
— Смутно помню подобное… — раздумчиво заметила мама. — Антония… Она была из чехов здешних. А он — Михаил…
— Это здешнее имя в целом, — свёл разговор на нет я. — Выбор тем за мной. А чепуху уже прошли. И ты эти лисьи ходы больше не выдумывай.
— Выдумываешь у нас ты, — быстро отбоярилась мама, — я не всегда вежливо… Значит, всякое-разное, — выделила запрос интонациями она. — Хорошо. Уговор.
Она сунула руку в непонятный кармашек несессера и вытащила перетянутую аптечной резинкой стопочку картонок.
— Фу! — яростно сказала мама. — Это кто-то подлый сюда сунул! Давно надо было сжечь!
Вслед «подлой» стопке картонок явилась тарелочка, фарфоровая и миниатюрная, как от детского сервиза.
Мама заметно переменилась в лице, завидя её. Но быстро справилась с волнением.
— А я знаю, чьё это! Смотри-ка… И откуда… — Так она умудрилась втиснуть во фразу восклицание, удивиться и едва заметно осечься в конце…
— И чьё? — нервно переспросил я, пряча руки под стол.
— Линочки Райн… — сказала мама и вздохнула. — Сто лет не видела её, думала — пропала или разбилась, как остальные все.
— Кого её, — поинтересовался я, — Линочку? Это девочка была? Сейчас, наверное, почти пенсия уже… Почему разбилась?
— Линочку увидеть невозможно, — ответила мама и сняла очки. — Её немцы в Яру расстреляли, вместе с остальными. Не в нашем яру, в том, ну, ты знаешь, где… А тарелочку, я думала, разбила или потеряла. Ходила рвать акацию и потеряла, у нас, за Академией нынешней, где и ты…
— Кто рвёт акации с тарелками? — удивился я.
— Бывает и не такое, можешь поверить, — раздумчиво сказала мама и покрутила в пальцах фарфоровую кроху.
— Вот про них, пожалуйста, про Райнов, как обещала, — попросил я.
— Ну, — начала мама и откашлялась. — Это ещё не страшно. Райны были по соседству и друзья — жили через два дома, над чешской пекарней. Тогда по-разному назывались дома… Некоторые совсем по-старому, а некоторые по-новому — вот наш Наркомпрос, а в просторечии — учительский. Ты же знаешь, почему?
— Строили для преподов, — отмахнулся я.
— Вот, родителей поэтому сюда определили. А Райнам дали две комнаты от города, в другом доме, в старом. Через квартал от нас. Раньше они внизу жили, на Доле, но там фабрику расширили. А в одной с ними квартире, в отдельной комнате, жила другая учительша с сестрой… Пасечник фамилия была. У Райнов было трое детей. Лина — она первенец, на три года Ады старше, потом Ида — мы с ней вместе в школу пошли. Погодки, — мама вздохнула, — на всю оставшуюся жизнь. И Натик, он после Алиски родился. И все с ним носились потому что маленький.
В этот момент из несессера вывалилась на пол отвратительной печати миниатюрная книжечка. Я успел ухватить её, а мама хмыкнула. Книжечка оказалась давней, прабабкиной и церковной. Их подают. Там перечень за здравие, ну и за упокой.
Мама хмыкнула опять.
Я полистал находку…
— О, — сказал я, — вот тут ты — млд Алла, а ещё млд Александра… А! Ну, да — тётя Алиса. А это кто?
— Где? — очень сдержанно поинтересовалась мама.
— Ну, вот, — повторил я и не отдал ей книжечку, — написано же, и почерк очень разборчивый: «младенец Феликс». Что это за младенец? Тётя Ада?
Мама сосредоточенно покрутила несессер, надеясь как следует изучить корешки, вершки, жировки, чеки и такое-всякое за отчётный период с затёртого года. Но увы, нужные квитанции она обнаружила моментально. Целую стопку. Скреплённые за уголок немного потемневшей скрепочкой, они изо всех сил старательно прикидывались чеками. Для солидности.
— Здесь, наверное, перепутаны летние месяцы! — напряжённо пошуршав «корешками» и сняв скрепку, сказала мама. — Сейчас возьму очки и…
— И будет самое время разъяснить, — поддакнул я и протянул ей футляр. Мама ненадолго нахмурилась и задумчиво протёрла стёклышки. Покашляла. Я вспомнил давний способ выманить рассказ.
— Я даже посудку вымою, — задушевно сказал я. — И прямо сейчас. Хочешь чаю?
Мама нацепила очки, вздохнула, рассмотрела и разгладила узкую бумажную стопочку.
— Показалось, — буркнула она. — Думала, что… Но разложены правильно. — Удивительно даже.
Она скрепила квитанции. Постучала ими по столу, положила, задумчиво разгладила ещё раз.
— Все нервы вымотаешь вечно. Ладно. Расскажу фрагменты. А то ещё орать ночью будешь… Страшно же, даже вспоминать… Давай чай свой, — сказала мама.
Я налил маме чаю, свежезаваренного. Запахло свежим летом, солнцем и безмятежностью, когда счастлив беспредельно навсегда…
— Обязательно… — сказал я. И включил воду.
— Обязательно что? — подозрительно переспросила мама.
— Обязательно буду кричать, обязательно ночью, и обязуюсь во сне. Вы все не услышите, — успокоил её я. — Только если не приснитесь… Вдруг. Тогда другое дело, конечно… Вот твой чай, даже и с земляничкой.
— Откуда взял только, — умиротворённо сказала мама. — Ещё и лист! Знаешь, сколько в земляничном листе пользы?
— Ты отвлеклась, — заметил я тонким голосом. — Про этот лист я знаю всё…
— Хм! — откликнулась мама. — Ну, так и быть… Это телефон зазвенел?
— Нет…
— Говорили, что немцы не войдут, — начала мама. — Нет, ну очень хороший чай, и так кстати. Даже обжигающий! Лист такой душистый… У нас что, был земляничный лист? Давно? Так пахнет — целый ягодный сад в кипятке!
— Не увиливай.
— Не командуй! Да, но документы жгли… Всюду носился пепел и бабочки. Кстати, крапивницы. Разные были разговоры про немцев: и что от Пешетовки погонят — потому, что старая граница там, а война только до старой границы. Потом начали, что от Жетомеля и назад будут немцы — ведь это другая губерния. А от Жетомеля, к нам и дальше — снова будет власть советская. А уже в самом конце, когда загрохотало и пепел, так — Вырпин займут, и всё. Встанут насмерть! Ведь линия Сталина! Второй Царицын…
