Лос-Анжделес, 19 ноября 1998.
Решив в итоге поделиться своим опытом жизни с Паркинсоном, я преследовал одну конкретную цель: дать открытое описание того, каким образом в течении последних семи лет я сумел подстроить болезнь под свою богатую и продуктивную жизнь. Будучи убеждённым в аксиоме писателей-юмористов: комедия=трагедия+время, мне было важно передать свой оптимизм, благодарность, перспективы и даже возможность смеяться над некоторыми ситуациями, связанными с БП. В своём раскрытии я видел способ продвинуться дальше в жизни и карьере, а не подсчёт ущерба после катастрофы.
Эта история была не о горе и печали, как возразила Трейси Барбаре Уолтерс, — мне не нужны были ни сожаление и сочувствие. Я также не собирался выставлять себя в роли вынужденного героя, вырывающегося из безмолвных страданий, чтобы обличить свою борьбу или стать наглядным пособием последствий Паркинсона (Я попытался отыскать существующие фонды и наткнулся на дремучий лес.) И вообще я просто устал скрываться от людей, и теперь был готов представить им мою историю с той стороны, с которой она сама хотела быть рассказана.
В конечном счёте обнародование должно было стать кульминацией моей жизненной философии, которой я придерживался на протяжении последних семи лет, — сделай всё возможное и принимай результаты. Звучит неплохо. Я мог рассказывать истории сколько угодно, но мог ли подтвердить свои слова делами? В момент, когда Тодд Голд, репортёр из «Пипл», достал свой блокнот и проверил батарейки в кассетном диктофоне, внезапно разговор стал последним делом, которым я хотел бы заняться, а уж доказать его поступками — об этом вообще не могло быть речи. С одной стороны, я так разнервничался, что ноги стали ватными, а с другой, — хотел всё-таки это сделать и посмотреть, что будет.
Интервью состоялось в лос-анджелесском офисе моего литературного агента Нэнси Найдер. Я прилетел в Эл-Эй, чтобы уведомить продюсеров из «Дримворкс» и «Эй-Би-Си» о своём решении: они поддержали меня решительно и стойко. К концу двухчасового интервью блокнот и кассеты Тодда были заполнены: на плёнках были мои слова, а на бумаге — описание поведения, тиков, тремора и выражений моего лица. Потом начало подкатывать осознание: бог ты мой, что же я наделал? Я не поделился своей историей, а выпустил её наружу. Она больше не была моей.
Тодд знал, а до меня только начало доходить, что мои слова — это только часть статьи. Учитывая оптимистический и философский подход к болезни, мой субъективный опыт жизни с Паркинсоном неизбежно будет противопоставлен прессой с объективной суровой реальностью самой болезни. Того требовали правила хорошей журналистики. Перед врачами, учёными и конечно же сами больными, которых в Америке насчитывается полтора миллиона, предстанет картина этого ужаса, попутно заставляя и меня самого взглянуть на неё новым свежим взглядом. Когда статья появилась на страницах «Пипл», я узнал, что даже мой личный невролог доктор Роппер, который с моего разрешения тоже общался с репортёрами, не стал ничего приукрашивать.
«Роппер надеется, что Фокс будет способен функционировать ещё следующие десять лет, а возможно и дольше. Но не исключает самого худшего — Фоксу придётся оставить работу и, вполне возможно, в будущем может понадобиться ещё одна операция на мозге. „Это очень серьёзное неврологическое заболевание“, — говорит Роппер, — „В худших случаях больные живут лежачей жизнью, и за ними требуется полный уход“».
Я думал о детях. Мы с Трейси всегда старались оградить их от болезни, были единственными, кто разъяснял им её потенциальное влияние на их жизни. Теперь же им придётся сталкиваться с реакцией учителей, классных руководителей и вообще всех далёких от истинного понимания того, с чем они сталкиваются в семье. Джин вырвался из бутылки и не было никакого способа определить насколько большим он станет и где появится. Доберётся ли он до меня в своей злости, от того что я так долго держал его взаперти?
Уикенд на День Благодарения, Коннектикут, 26–29 ноября 1998.
Как только статься вышла на сайте «Пипл» — дамбу прорвало, и поток было уже не остановить. Мы собирались провести за городом четырёхдневный уикенд вместе с родителями Трейси, но мне не удавалось освободиться. Телефон разрывался. Слишком взволнованный, чтобы говорить с кем бы то ни было, я слушал сообщения на автоответчике, оставленные друзьями и родственниками. Некоторые, особенно от моего делового партнёра Нэнси Райдер, содержали пересказ кучи сообщений от газет, журнальных редакторов, теле- и радиожурналистов. Одно из таких сообщений от Дэна Разера сразило меня словно удар в солнечное сплетение. Было бы лицемерием сказать, что мне не льстило внимание средств массовой информации, особенно затрагивающих сферу развлечений, но о таком объёме я не мог и помыслить. Они придали моей истории значение национального масштаба. Дэн Разер[74]? Стало ясно, что главной новостью этого уикенда стану — я. Мои откровения попали на первую строчку всех выпусков новостей, на кабельных каналах они выходили ежечасно. Я оказался в заголовках всех крупных газет США и Канады.
Собираясь в Коннектикут, я сделал всё возможное, чтобы отвадить от себя внимание. Сказать, что я не думал о плохом, — не сказать ничего. Такие мысли проносились в голове бесконечным потоком. Больше всего я опасался, что из меня сделают трагического персонажа, беспомощную жертву. Некогда молодую звезду телеэкранов, захваченную неизлечимой болезнью и ставшую унылым объектом жалости. Жалким ублюдком. Мучительная перспектива, как и сама история. Все телефонные звонки от друзей, а также растущее количество сообщений от сочувствующих и средств массовой информации по всему миру, говорили о том, что моя история — как мы выражаемся в шоу-бизнесе — отрастила ноги. И через день, и через два, и даже через четыре — я всё ещё оставался на первых полосах и верхних строчках новостных лент. Мне казалось, что моё лицо уже настолько приелось людям, что их должно было выворачивать наружу.
Тем не менее, всё оказалось не так плохо, как я думал. Некоторые СМИ (от них этого и ждали) преподнесли мою историю под соусом слезливой сенсации, но в большинстве случаев они отреагировали с изумлением, отнесясь к ней с почтением и озабоченностью. В уличных опросах люди выказывали не столько сострадание, как я того боялся, сколько сопереживание, а также искренне желали выздоровления. Более того, в дальнейшем фокус переместился с меня на сам Паркинсон. Появлялись подробные описания, интервью с врачами, рассказывающими о процессе выявления болезни и о способах лечения. Частой темой в разговорах стало такое малоизвестное явление, как ювенильная форма Паркинсона. Местные газеты и телеканалы по всей Америке стали брать интервью у больных разных возрастов, давая им возможность рассказать о своём опыте, показывая их борьбу, страхи и надежды на будущее. Учёные-исследователи обсудили вопрос, что возможно не за горами тот день, когда будет совершён прорыв в лечении и найдено лекарство.
Не намеренно я втянул всю Америку в разговор о Паркинсоне. Об этом я узнал в наш последний вечер в Коннектикуте. Ещё боясь включать телевизор, чёрт дёрнул проверить электронную почту. Зря. Как только на экране появилась домашняя страница «Эй-Оу-Эл»[75], я увидел свою фотографию с кричащим заголовком. И уже готов был услышать механический голос Элвуда Эдвардса, уведомляющий меня: «Добро пожаловать! У вас Паркинсон!»
Сообщений была тьма-тьмущая, почту я читать не стал, решив пробежаться по веб-сайтам, посвящённым Паркинсону, на которые периодически заходил в последние несколько месяцев. Один из них привлёк мое внимание — чат-комната для больных. Некоторое время я сидел молча, читая их разговоры. Все они были рады моему раскрытию и привлечению внимания к болезни. Некоторые рассказывали, как это внимание уже успело повлиять на их жизни.
