Ритуальное окончание периода «выключен» тут же сменяется другим личным обрядом, означающим, что переход в статус «включён» состоялся. Если вы спросите Трейси или ещё кого-то, кто много времени проводит рядом со мной, все они скажут, что из раза в раз со мной происходит одно и то же: я улыбаюсь, закрываю глаза, а затем гелиевым голосом Барри Уайта[72]произношу: ох детка… как же мне нравится, когда за дело берутся таблетки.

Третий сезон «Суматошного города», 1998.

Вообще нелегко нарисовать общую картину симптомов, но то, что изложено выше, даёт примерное представление моего физического состояния, с которым приходилось иметь дело на момент начала третьего сезона «Суматошного города». В последующие месяцы после таламотомии было очевидно, что успех в укрощении левой стороны — это состоявшийся факт. Но также очевидно было распространение тремора по правой стороне, усиление которого я наблюдал чуть ли не каждый день. Блин, хорошо, что вслед за тремором на левой стороне не исчезли и другие симптомы: ригидность, амимия и прочие. В общем, не оставалось сомнений: после упоительного, но слишком короткого послеоперационного периода, болезнь подкинула мне очередной набор испытаний — личных и профессиональных, заставив вновь принять давно отложенное решение о приведении в порядок всех личных и общественных дел. Становилось невозможным и далее сохранять секретность, из чего вытекали соответствующие осложнения.

Большинство больных Паркинсоном скажет вам, что стресс усиливает симптомы, а летом 1998 моя работа внезапно стала намного более стрессовой, чем раньше. Из-за наших творческих разногласий Гэри Голдберг решил, что не останется в шоу на третий сезон, вернувшись в Эл-Эй к семье и другим делам. Хотя наши разногласия были довольно эмоциональны, они-то в конечном счёте и сохранили нашу дружбу — во всех отношения сейчас более крепкую, чем когда-либо — и заложили основу для примирения, определив будущее проекта, когда я уходил из него двумя годами позже.

Теперь я стал единоличным креативным директором, чего так жаждал в первых двух сезонах, многократно увеличив число своих обязанностей. Бойся своих желаний — теперь я начальник шоу.

Но не обошлось и без помощников. В шоу вернулся Билл Лоуренс, к своим обязанностям сценариста-продюсера вернулся и Дэвид Розенталь, а также большинство наших талантливых, почти эксцентричных авторов, технического и административного персонала. Энди Кэдифф, который блистательно исполнял обязанности режиссёра на протяжении предыдущих сезонов, занял пост продюсера с соответствующим начальным титром, оказав неоценимую помощь в подготовке. Данэлл Блэк, руководитель моей производственной компании, стал консультантом-продюсером, и, будучи самым приближённым ко мне лицом, был занят распределением моего времени и выполнением моих запросов. Данэлл выполнял обязанностей больше, чем того требовала его должность, проявляя таким образом высшую степень дружбы и верности.

Тем не менее, на мне висело ещё бесчисленное количество производственных задач и распоряжений, которые нужно было раздавать на протяжении 12–14 часов каждый день: правка эпизода на текущую неделю, кастинг, наём работников, утверждение гардероба, консультации по декорациям, контроль монтажа видео и звука, поддержание отношений с телесетью и студией. И всё это было мне в радость. Ну, почти всё: больше всего я не любил, как вечный ненавистник абсолютов, устанавливать и придерживаться еженедельного бюджета.

Поскольку весь процесс вертелся вокруг меня, я начал понимать, как трудно из-за этого приходилось людям, с которыми я работал: большая часть из них не знала о моей болезни. Из-за симптомов постоянно приходилось переносить встречи с руководителями разных служб для того, чтобы потом перенести ещё и ещё раз, а иногда вообще отменить. Должно быть, в лучшем случае моё поведение казалось чудным, а в худшем — высокомерным и неуважительным. Большую часть отмен производственных дел я сваливал на мифические травмы или на «внезапные звонки с западного побережья», возможно вызывая у людей недопонимание и раздражение. Но не думаю, что всем стало бы легче, если бы они узнали правду обо мне. Данэлл, Билл, Энди и небольшая группа актёров, которым я доверил свою тайну, находились под постоянным давлением, покрывая меня, придумывая новые оправдания. И если у них не было времени согласовать свои версии с моей — переживали, что могут предать моё доверие, будучи пойманными на лжи.

Ходили слухи, о которых я был отлично осведомлён. Подозреваю некоторые из них зародились в Бостоне. Мои частые визиты в этот город для получения медицинских консультаций и помощи каким-то образом стали известны парочке газетных обозревателей.

Кажется, они первыми сообразили ещё в 1997 году, что у меня некая загадочная болезнь. К их великому негодованию, в основном я их игнорировал, а поскольку тема немного выходила за рамки их обычной деятельности, то эти догадки получили больше внимания. Но только в 1998 национальные таблоиды осторожно уцепились за эту историю. Сначала в печати появились безымянные догадки. Затем их напрямую стали связывать с моим именем, будто у меня есть некое заболевание и в данное время я прохожу курс лечения.

Впервые о Паркинсоне я услышал от одного из национальных скандальных флоридских изданий. Это меня задело. Одним утром в начале года, незадолго до операции, мой водитель из «Суматошного города» и давнишний друг приехал забрать нас с Сэмом из нашей квартиры в Верхнем Ист-Сайде. Как обычно по будним дням Джим должен был отвезти Сэма в школу, а меня на съёмочную площадку. Когда мы шли от входной двери до работающего на холостом ходу внедорожника Джимми, передо мной словно из воздуха выскочила взбалмошная женщина, проигнорировав Сэма и взволновав Джимми. Она назвалась репортером из «Стар» и принялась закидывать меня вопросами о моём здоровье. Не говоря ни слова, я усадил Сэма в машину и следом за ним сел сам. Мы начали отъезжать, но к моему удивлению, женщина выбежала позади нас на дорогу, махая руками и крича вдогонку: «Болезнь Паркинсона!»

Какого хрена она вытворяет? Я остановил машину, вышел и сказал: «Ну, да. Правда, что ли?»

Люди, работающие со мной, продолжали получать звонки от таблоидов, особенно от «Инквайера» на протяжении всего 1998. Теперь они свободно пользовались термином Паркинсон, — но только в личных беседах, избегая делать заявления в печати. Нашим стандартным ответом, как обычно и бывает в такого рода ситуациях, был — без комментариев, но с дополнением: «Печатайте, что хотите. Но сначала убедитесь в достоверности своих данных, иначе вы ещё о нас услышите». Не скажу, что таким образом я пытался их обмануть. Я не политик и не избранный чиновник, так что публикация личной информации о моём здоровье никак не могла послужить общественным интересам.

«Инквайер», как и во время моей свадьбы, сделал упор на том, что мои поклонники имеют право обо всём узнать. Мой ответ остался прежним. Уверен, все, кто следил за моей карьерой, были заинтересованы в том, чтобы я рассказал о своём положении, но также уверен, им не понравилось бы, что меня к этому принудили, — в таком случае они обрушили бы свой гнев на моих обидчиков. Таблоиды знают об этом и боятся ответной реакции от своих читателей так же сильно, как судебных исков. Поэтому они придержали коней.

Итак, кто же был наводчиком? Поскольку всё завертелось в Бостоне, на ум приходили такие варианты: рабочие аэропортов, таксисты, возившие меня в больницы и клиники, а может и другие пациенты, видевшие меня, мелькающим между кабинетами врачей.

Но так ли уж это важно? Я не собирался утруждать себя игрой в догадки. К тому времени всё это и так далеко зашло, я не собирался поддаваться ещё и паранойе, которая может быть губительней любой болезни. Если уж мне было неважно, кто болтает, то тем более неважно — о чём. У людей на то свои причины — это не моё дело. К тому же я никак не мог это контролировать. Я мог заботиться только о себе и отвечать только за свои собственные действия.