Если я не мог ничего исправить, то не хотелось об этом даже думать. Конечно же я знал, что это не остановит Трейси от размышлений о моей болезни. Я не выказывал этого напрямую, но мне просто до одури хотелось узнать её мнение. Сеанс за сеансом, проведённые в кабинете Джойс, в работе над моей проблемой, помогли понять, что я создаю для Трейси преграду, никогда не обращаясь к ней по теме, и моё самоизолирование, естественно, ничем тут помочь не могло. Чередой всплывали вопросы: тебя страшит моя болезнь? ты разочарована тем, что я больше не такой, как до свадьбы? ты переживаешь за будущее? любила бы ты меня, если бы знала, что во мне есть разочарование и страх, что я беспокоюсь за дальнейшее будущее? Все они остались невысказанными. Но это не мешало мне заполнить пробелы. Ответы Трейси, какими я их представлял, опустошили меня. Не справедливо было с моей стороны предполагать самое худшее — она же не бросила меня, как я мог не обращать на это внимание? — но в моей борьбе с БП первой потерей стало доверие. Никто не виноват в моей болезни, даже я сам, но она навязала ощущение предательства, и со временем я стал перекладывать его на всех вокруг, включая самых дорогих людей. Я начал понимать насколько это несправедливо. Пусть это было неправильно, думать за Трейси, не давая ей самой возможности согласиться или отвергнуть мои догадки, но её молчание говорило красноречивее всяких слов: она больше не упоминала о рождении ещё одного ребёнка. Иногда — достаточно молчания.

Кажется, это длинное, томящее безмолвие было наконец-то нарушено к концу весны. Тогда я понял, что работа с Джойс и мой прогресс, который я сделал на пути к принятию болезни, внесли обилие изменений в мою жизнь. Невозможно отнести этот прорыв к какому-то конкретному озарению, ведь это случилось не в одно мгновение. Не было это и результатом движения по нарастающей — просто повторное следование по пути самооткрытий. Как сказала бы Джойс, всё сводилось к тому, чтобы раскрыть передо мной жизнь и начать работать в этом направлении.

Вот как Трейси вспоминает те первые месяцы 1994 года, когда моё мировоззрение стало постепенно меняться: «К тебе снова вернулся оптимизм и чувство юмора. Снизился уровень напряжения. Ты перестал постоянно злиться. Это было похоже на падение стены, которую ты не спешил отстраивать заново».

Позже, в один весенний полдень, когда мы сидели на траве, наблюдая, как Сэм вёл младшего двоюродного брата ловить бабочек в кустах коннектикутского сада их бабушки, Трейси улыбнулась мне и сказала: «Сэму понравится быть старшим братом».

Манхэттен, март-апрель 1994.

До Паркинсона, когда большая часть моей личности была завязана на актёрской карьере, меня одолевал один навязчивый вопрос: как долго я смогу жить такой жизнью? Затем пришла БП с ещё более гнетущим вопросом: как долго я смогу жить хоть какой-нибудь нормальной жизнью? Ощущение того, что действительно важно, перевернулось с ног на голову. После периода саморефлексии я обрёл абсолютно новый взгляд на жизнь и работу.

В марте 1994 на экраны вышла «Жадность», комедия над которой я работал всё минувшее лето вместе с Кирком Дугласом, — вышла и осталась без малейшего внимания, как и было предсказано во время опроса зрителей. У меня и раньше были провалы в прокате, но этот отличался от них. Не потому, что в субботу утром не было звонка от Пита Бенедека, сообщающего мрачным голосом: «Мне очень жаль, чувак». Если бы он до сих пор был моим агентом, то всё равно сомневаюсь, что его звонок как-то поддержал бы меня. После всего, через что я прошёл, взлёты и падения шоу-бизнеса перестали быть настолько уж важными.

Мои новые агенты Брайан Лурд и Кевин Хавейн из «Агентства творческих артистов» столкнулись с парочкой серьёзных вызовов. Первым и наиболее очевидный, — найти способ вернуть мне прежний статус в киноиндустрии, особенно в свете последнего провала. Эти двое сделали себе имя на восстановлениях когда-то многообещающих карьер и заранее знали, что «Жадность» будет смыта в унитаз ещё до того, как начали со мной работать. Но более серьёзным вызовом было найти работу для того, кто не хочет работать.

Да, это было не так-то просто сделать. Как гласит знаменитое изречение Конфуция: «Выбери себе работу по душе и тебе не придётся работать ни одного дня в своей жизни». Я хотел найти работу, и чтобы она была той, которую я обожал. В последние годы необходимость работы в меньшей степени была связана с самой работой, чем с желанием отвлечься от серьёзных испытаний повседневной жизни. Теперь же я снова был на коне, пребывая в реальности и радуясь каждому дню, проведённому с Трейси и Сэмом, как никогда до этого. И не хотел, чтобы всё это снова от меня ускользнуло. Слова той старой песни Джеймса Тейлора, что Трейси поставила мне на парковке «Парамаунт», теперь были актуальны, как никогда: «Помни, твоя работа — не преступление. Просто старайся не позволять им отнимать у тебя время впустую».

— Перестань гоняться за хитами, забудь о деньгах, — много раз повторяла мне Трейси. — Если только действительно не считаешь, что мы до конца своей жизни должны жить, как Дональд Трамп. Занимайся только тем, к чему испытываешь страсть — ты заслужил на это право. Мы оба знали: я уже пытался так сделать и это не сработало. Слова Трейси всегда были наполнены смыслом, — теперь-то он, наконец, до меня дошёл. Но осталась ли у меня страсть к работе? Осталась ли любовь к актёрству?

Хотите верьте, хотите нет, но и после «Жадности» я не перестал получать предложения, хотя и не из верхушки списка: «высокохудожественная» комедию, основанная на популярной детской игрушке; пара сериалов, якобы вдохновлённых классическими ТВ-комедиями 50-х и 60-х, и других схожих продуктов голливудского конвейера. К подобным сценариям я не испытывал каких-то симпатий, быстро проходя мимо. К чести парней из «Агенства» — они тоже не сходили по ним с ума.

— Вот увидишь, — говорили они. — Вскоре обязательно должно подъехать что-то стоящее.

— Ага, я собственно, никуда не тороплюсь — зато могу побыть с семьёй. Но если вдруг позвонит Вуди Аллен, дайте мне знать.

Упоминание имени Вуди Аллена было своего рода посланием моим агентам: я больше не руководствуюсь выбором фильмов из финансовых соображений. Мне хотелось поработать в новой творческой обстановке с режиссерами, актёрами и сценаристами, которым наплевать на все, кроме желания рассказать интересную историю. Вуди Аллен был первым человеком, всплывшим в голове, сочетающим в себе три этих качества (или, возможно, после большого количества времени, затраченного на психоанализ, я просто хотел поработать с кем-то, кому эта сфера была близка). Всё же, каким бы не был следующий его проект, вряд имя Майкла Джей Фокса пришло бы ему на ум первым, вторым или даже сорок седьмым. Так что, должно быть, я просто тянул время, чтобы обдумать будущее.

А затем мне позвонил Вуди Аллен. Вряд ли по собственной инициативе: тут уместно будет сказать, что перед этим ему или его продюсерам позвонили Брайан и Кевин. Они прознали, что «Эй-Би-Си» наняла Аллена в качестве режиссёра, продюсера и актёра для фильма «Не пей воду». В сценарии было место для меня, за что и ухватились мои агенты.

Это была теле-адаптация Алленом его же собственной театральной комедии, где он отвёл для себя роль отвратительного главы семьи Холландеров, американских туристов, ошибочно принятых за шпионов во время посещения в 60-х годах вымышленной страны с Железным занавесом. Они находят пристанище в американском посольстве, которым временно управляет бездарный сын посла, Аксель Макги. Его-то роль мне и предложили. Съёмки должны были начаться в Нью-Йорке в начале апреля.

Я возвращался на ТВ-экраны впервые после «Семейных уз». Платили хреново (минимальная ставка) и даже не предложили отдельной гримёрки. Такая работа могла мне понравиться.

И понравилась. Съёмки так близко к дому (на 79-ой и 5-ой авеню, напротив нашей квартиры через парк) позволяли почти каждый день ходить на обед к Трейси и Сэму. Однажды после обеда я задержался в вестибюле нашего дома, одетый в костюм 60-х годов (в стиле Бобби Кеннеди — узкие лацканы, прямые брюки, воротник-таб у рубашки и узкий галстук). Ко мне подошёл швейцар: