Недовольство Трейси было очевидным, но я наотрез отказался это обсуждать: «Поверь, я знаю, что делаю». Но как она могла это сделать, если я сам себе не доверял? Пил или не пил, я всё ещё был изолирован от семьи, в голове стоял бардак, с которым я никак не мог совладать, но понимал, что кроме меня его никто не сможет разгрести. Пока я проводил зиму 1992 в Торонто на съёмках диснеевского фильма, Трейси продолжала работать, приезжая на съёмки телефильма в Лос-Анджелес вместе с Сэмом. Таким образом наша эмоциональная дистанция увеличивалась ещё и из-за дистанции географической.
’93 год стал «сухой» версией ’92-го. У меня было много времени поразмышлять, но только малая часть его ушла на обдумывание будущего с болезнью Паркинсона. Я занимался чем угодно, лишь бы не думать о ней. Не предпринял никаких усилий, чтобы найти невролога или разузнать побольше о болезни. Взялся за очередную комедию для «Юнивёрсал» — «Жадность», намеченную на производство в мае в Эл-Эй. С новым тренером снова начал заниматься на тренажёрах, набрал несколько фунтов мышечной массы и выглядел при этом здоровее, чем в последнее время, хотя проявления симптомов усиливались. Пока снималась «Жадность» на экраны вышел и провалился в прокате «Майки». Затем, когда осенью наконец-то до кинотеатров добрался «Ради любви и денег», он тоже не смог принести доход. Поэтому-то я уволил своего старого агента и начала работать с Питом Бенедеком, дабы придать разгон карьере. А теперь отпустил и Пита, подписав контракт с одним из трёх крупнейших агентств. Какая глупость, делать одно и то же снова и снова, рассчитывая получить другой результат. К концу года я начал понимать, почему люди в завязке называют такой подход к делу неким видом помешательства.
Проследить ход моих эмоций — тяжёлая и неблагодарная задача, ведь то было время, когда я ни черта не понимал, что вообще происходит. По сути я держал голову опущенной и шёл вперёд, напрягаясь от ожидания столкновения со стенами, но не имея ясности или здравого смысла, чтобы их увидеть. Это было не столько движение вперёд, сколько блуждание по необитаемому острову — гораздо более дезориентирующее, чем любой лабиринт с зеркалами, где я мог хотя бы разглядеть самого себя пусть и искажённого.
В то время я не понимал, что нуждаюсь в объективности: честном и тщательном определении своего места в жизни и как я там оказался. Только тогда я мог бы безопасно двигаться вперёд. Мне нужно было прекратить нарезать круги и инициировать процесс на подобие того, что юристы называют адвокатским запросом — собрать фрагменты разрозненной информации, пробежаться по временной линии, собрать документы, отметить случаи, чтобы разработать убедительную теорию мотивов и методов, действий и последствий. По завершении «запроса» нужно было долго сидеть неподвижно, будто в зале суда, просеивая обилие информации, соединяя точки, пока не всплыла бы сама суть. Собственно, точно так и случилось. Хотя я вовсе не собирался представать перед судом, кое-кто несомненно был бы счастлив видеть меня на скамье подсудимых.
ДА ПОМОЖЕТ МНЕ БОГ…
Лос-Анджелеский Окружной Суд, ноябрь 1993.
Помните холостяцкую берлогу в Лорел Кэньон с бассейном на заднем дворе и джакузи в спальне? Вскоре после рождения Сэма, мы с Трейси решили продать этот дом и двинуть обратно на восток. После продажи у нового владельца появились жалобы, и он подал на меня в суд. Не буду сейчас вдаваться в подробности. Гражданский процесс — это весьма раздражительное, невыносимое и зачастую унылое мероприятие. Но, как вы увидите дальше, я многое из него вынес и не спешу ввязываться в нечто подобное второй раз.
Суть дела такова: покупатель утверждал, что имеют место дефекты как в доме, так и на прилегающем участке, которые я умышленно скрыл будучи в сговоре с риэлтерской фирмой, тем самым совершив мошенничество. Далее в иске говорилось, что результатом этого у покупателя стал физический и эмоциональный стресс. Он просил возмещения ущерба в размере нескольких миллионов долларов, что многократно превышало стоимость самого дома.
На фоне всех бед в начале 90-х — смерти отца, диагностирования БП, спада кинокарьеры и всего остального — я только краем глаза поглядывал на эту надвигающуюся бурю. Однако с течением времени определилась дата суда, я был вызван для дачи показаний, а также были вызваны некоторые бывшие рабочие, которые занимались перестройкой дома. Адвокаты страховой компании сказали, что легко отделаться не удастся. Они, так же как и я, были потрясены тем, что истец не только требовал многомиллионного возмещения, но и тем, что судья не отклонил иск в ту же секунду, как увидел.
Вот теперь я был зол. Я никого не обманывал и ни с кем с этой целью не сговаривался. Всё это было смешно и из досадной неурядицы превратилось в ночной кошмар. Адвокаты рассчитывали, что я улажу дело до суда, выписав чек, но я сказал им хрена с два, даже если придется тащиться в суд.
Человек, подавший иск, решил воспользоваться своей возможностью запросить суда присяжных. Это значило, что дело могло растянуться минимум на пару недель. Пусть так. Я решил присутствовать на процессе каждый день, каждую минуту, независимо от того, сколько бы это заняло времени. Процесс назначили на ноябрь 1993 в Лос-анджелеском окружном Суде. Так совпало, что в это время Трейси должна была находиться в Лос-Анджелесе на съёмках очередного телефильма, так что я очистил своё расписание, и мы поселились в «Вест Холливуд Хотел».
Процесс тянулся до второй недели января 1994. На один только подбор присяжных ушла почти неделя. Адвокат истца буквально мучал каждого потенциального кандидата такими вопросами, как: «Как вы думаете, Алекс Китон когда-нибудь врал?» Отрицательный ответ на подобный вопрос мог стать достаточным основанием потребовать у суда отведения этого кандидата. Если его утверждали, то за работу брался мой адвокат и с той же целью задавал серию своих вопросов. Иногда он соглашался с отведением, даже если то был наш потенциальный союзник. Однажды, когда адвокат поблагодарил за предоставленное время одну пожилую женщину, та перед тем, как выйти из зала суда, подошла к нашему столу и потрепала меня за щеку: «О-о-ох, как же я тебя обожаю».
Я повернулся к адвокату и прошептал: «Ну всё. Давайте уже покончим с этим. Сойдут любые двенадцать».
Как же это было смехотворно и глупо. Нам же предстоял не процесс по убийству, а обычный гражданский спор, но не было никаких сомнений в том, что именно присутствие знаменитости в зале суда создавало весь этот цирк.
Если правосудие не было полностью слепым, то подмигивать оно тоже не собиралось. Это была оборотная сторона славы, с которой я раньше не сталкивался. Пусть я был звездой, но никаких поблажек в отношении меня не предвиделось — просто более пристальное внимание. Обаяние тут роли не играло: наоборот было скорее помехой, чем дополнительным козырем, поскольку в этой ситуации могло быть истолковано, как уловка. Очевидность стратегии прокурора заключалась в том, чтобы расширить разрыв между этими честными рабочими людьми на скамье присяжных и мной, высокомерным принцем из Голливуда. Но эта стратегия не увенчалась успехом: жюри отклонило претензии истца по обоим ключевым пунктам — мошенничество и сговор, — хотя пришлось оплатить небольшой ремонт. Но в одном истец преуспел: я на собственной шкуре ощутил, что такое суд. День за днём я сидел в зале, наблюдая за тем, как ворошат мою жизнь.
Тема моей защиты, центральная линия, которая в конечном счёте убедила присяжных в отсутствии какого-либо сговора с моей стороны, была настолько же сильной, насколько жалким было моё положение. Я говорю о невежестве — отсутствии понимания собственной жизни. Каким образом я мог сговориться с целью провернуть сделку, в которой почти не участвовал? Я передал продажу дома другим людям и подписал договор купли-продажи, доставленный мне «ФедЭкс»[60], — на том моё участие закончилось. Я никогда не встречался и не разговаривал с покупателем; да чёрт возьми — до суда даже ни разу не виделся с риэлтором. Были ли проблемы с домом? Не думаю. Если и были, то я бы их исправил, но, видимо, они были настолько ничтожны, что в своём пребывании на вершине Олимпа я их попросту не замечал.
