Самой тяжёлой частью стало решение двинуться в путь сразу же в апреле. Это значило отказаться от работы, которая уже была запланирована на весну и лето в Ванкувере: съёмки «Гекльберри Финна» для немецкого телевидения. Но Тони Ховард, директор по кастингу, базирующийся в Эл-Эй, с которым я повстречался в самом начале карьеры, убедила меня, что сейчас самое подходящее время «нанести удар». Она считала, у меня есть отличное преимущество: американские продюсеры хотели нанять вполне опытного актёра, выглядящего достаточно молодо, чтобы сыграть ребёнка, поскольку по трудовому законодательству использование труда детей, не достигших восемнадцати лет, очень дорого стоило. Весна также была временем, когда открывались кастинги для ТВ-пилотов. Так что убедить меня оказалось не трудно, ведь я верил — мне судьбой уготована карьера в Голливуде. Но до июня, когда мне должно было исполниться восемнадцать, требовалось согласие родителей, что казалось просто немыслимым.

Мама: Ты уверен, что именно этим хочешь заниматься?

Я: Абсолютно.

Папа: Ты осознаёшь от чего отказываешься? Ты настолько сильно убеждён?

Я: Абсолютно.

А затем папа просто ошарашил меня.

— Что ж, если бы ты захотел стать лесорубом, то отправился бы в чёртов лес с таким же упорством.

Он не только согласился довезти меня до Эл-Эй, но и подкрепил путешествие своей картой «Виза».

— Мой вклад в пенсионный фонд, — пошутил он.

В свою очередь я ответил со всей серьёзностью, на какую был способен:

— Договорились.

И мы отправились в чёртов лес.

Лос-Анджелес, апрель 1979.

Как только мы заселились в комнату в «Вествуд Холидей Инн» на бульваре Уилшир, я схватил телефон и отзвонился Тони, которая подтвердила согласие агентов и сказала, что они ждали моего звонка. Папа сказал, что отвезёт меня на собеседования, и уже после выслушает отчёты о каждом — так он намекал, что это моё шоу, а не его.

Мое самообладание прошло испытание во время одного памятного собеседования. Агент, сидящий в кресле напротив меня, явно не рвался представлять мои интересы. Неловкость ситуации словно зависла над нами облаком метана. По какой-то причине она избегала смотреть мне в глаза, и её взгляд постоянно опускался мне в ноги. И вот она набралась смелости высказать то, что было у неё на уме, прервав мой местами остроумный монолог.

— Послушай, Майкл, ты отлично выглядишь, и ты очень весёлый и обаятельный. Тони тебя нахваливала, говорила ты наделён талантом. Вот только я не понимаю, почему она не упомянула… то есть я не была к этому готова… в смысле я не ожидала, что ты инвалид. — Её глаза снова опустились вниз.

— Я не инвалид. По крайней мере, я так не думаю.

— Тогда почему на тебе ортопедические кроссовки?

Теперь мы оба уставились на мои ноги. Кроссовки вовсе не были ортопедическими. По сути это вообще были не кроссовки, а ботинки — чёрные, как смоль глэм-роковые ботинки на платформе с четырёхдюймовыми каблуками и двухдюймовой подошвой — по-моему мнению, настоящий шик для семидесятых. Я смутился, но заставил себя улыбнуться, сказав, что единственный мой недостаток — маловатый рост, и тут же осознал, что на несколько лет отстал от калифорнийской моды. Во всяком случае, облако над нами быстро растворилось и остаток встречи прошёл без напряжения.

Папа ждал в холле, мы спустились вниз, зашли в кофейню и устроились на диване.

— Ну что тебе сказать — она тоже хочет со мной работать, — доложил я. — Кстати, не одолжишь мне ещё 50 баксов? Нужно купить новую обувь.

На четвёртый день пребывания в Лос-Анджелесе мы собрались в обратный путь домой. Не потому, что что-то пошло не так — наоборот всё прошло абсолютно так, как и было нужно. Каждый агент, с которым я встретился, сделал мне предложение. Большинство отправило на прослушивание, чтобы получить отчёт обо мне от директоров по кастингу; позвонили все, а трое продюсеров гарантировали работу. Вся эта голливудская круговерть становилась весьма легкодоступной.

Выбрать роль оказалось просто: только один фильм запускался в производство сразу же после моего 18-го дня рождения — диснеевское «Полуночное безумие». О сценарии лучше не вспоминать, но это была моя первая настоящая работа в Америке, и я был очень взволнован и рад этому.

Всё, что оставалось сделать — нанять персонального агента. Так что мы с папой устроили обед с Бобом Гершем из «Агентства Герша», который и нашёл мне работу в «Диснее». Всё, что было нужно Бобу — добиться папиного разрешения, поэтому он спросил, есть ли у него какие-нибудь вопросы. Папа улыбнулся, положил свою большущую руку мне на плечо и сказал:

— Предпочитаю, чтобы он сам вёл все переговоры.

Вы и представить себе не сможете, насколько необычно прозвучали эти слова из его уст.

— Ты знал, что его отец Фил Герш был агентом Богарта? — спросил я после того, как мы покинули ресторан в Беверли-Хиллз. — Папа помотал головой. Чересчур энергично. Мы вернулись обратно в «Холидей Инн», выписались из номера и погрузили вещи в кузов пикапа. Сделав одну остановку, чтобы занести Тони Ховард букет цветов, мы снова были на Ай-5, направляясь на север.

Парк королевы Елизаветы, Нью-Вестминстер, БК, 9 июня 1979.

День моего восемнадцатилетия, который я отмечал в Ванкувере. На руках билеты на самолёт — я должен был вылететь в Лос-Анджелес следующим утром и приступить к работе над диснеевским фильмом. Я получил кучу поздравлений и похлопываний по спине. От мамы, папы, братьев и сестёр — короче всех, кто был на той видеокассете, за исключением бабули. Поздравлял и Крис Коди, а также Диана, девушка, с которой я встречался в последние шесть месяцев.

Палитра цветов в парке была просто сногсшибательная. Кобальтовое небо протянулось над садами увядающих гвоздик и порфир. Повсюду десятки оттенков зелёного — от полос лишайников на около водоёмных камнях до пихт Дугласа. Вдалеке — горный хребет с белыми вершинами и торчащими из снега верхушками деревьев. Вот почему на автомобильных номерах написано — Прекрасная Британская Колумбия. Как же сильно мне будет тебя не хватать. Но, напомнил я себе, вся эта природная красота возможна лишь благодаря дождю, и за каждым таким днем стояли недели и недели пасмурной, влажной серости. Но по этой серости я не собирался скучать.

Если бы мои друзья и семья могли подслушать мои мысли в тот день, то, возможно, посчитали бы их глупыми и мрачными. Это всего лишь один фильм — разовая работа, шесть недель. Я же не переезжал в Калифорнию, говорили они. Я вернусь назад. Но я знал, что будет по-другому, тоже чувствовали мама и папа, особенно папа. На обратном пути в Канаду он сказал, что я отлично держался и что он гордится мной.

— Весь мир открыт перед тобой, — заявил он. — Не спеши, попридержи коней.

Так я понял, что эта поездка в Лос-Анджелес, которую мы вместе совершили, стала для меня неким обрядом перехода во взрослую жизнь, какие встречаются во многих культурах по всему миру. Но в отличие от них, подразумевающих запреты или даже скарификацию — физическое подтверждение прохождения обряда, — мой обряд не включал в себя ничего подобного. Наоборот, отец нашёл в себе силы признать свою неправоту и обратил мой обряд в обряд исцеления.

Означает ли это, что я в одночасье стал взрослым? События следующих пятнадцати с небольшим лет заставляют говорить совсем об обратном. Но в тот день, 9 июня в парке с моими друзьями, семьёй и остальными доброжелателями, собравшимися вокруг меня, я почувствовал будто достиг нового уровня зрелости. У меня не было никаких сомнений, что теперь я действительно стал мужчиной, когда наклонился к торту с изображением Мики Мауса и задул свечи.

Трущобы Беверли-Хиллз, 1979-81.

Примерный перечень моих пожитков на 1980 год: вещмешок, забитый одеждой (в том числе грязной), электроплитка, разрозненная кухонная утварь, туалетные принадлежности, одеяло, простыни и заводной будильник. Ах да, ещё мебель: матрац и складной режиссёрский стул.